Волчонок
Шрифт:
– Вперед! – Марк пнул в зад охранника, оставшегося без ноши. – Не отставать!
Декурия ворвалась в казино.
Сполохи «полярного сияния». Блики – на стенах и барельефах, на лицах, на длинных столах, покрытых зеленым сукном. Взгляды. Сотни взглядов сошлись на незваных гостях. Никто не кричал, не визжал, не пытался бежать. Ботва стояла и смотрела. Даже скрипка умолкла.
– Это что, обещанное шоу?
Томный женский голос прозвучал в тишине на весь зал.
– Шоу! Шоу!
– Просим!
На либурнариев обрушился гром аплодисментов. Разъяренный декурион выстрелил в потолок, и аплодисменты превратились в овации.
– Браво!
– Еще!
– Это не шоу! Лайнер захвачен силами ВКС Помпилии!
– О-о, какая экспрессия!
– Браво, маэстро!
– На
– Браво! Бис!
– Все на пол! В противном случае…
Акуст-линзы взорвались бравурным ритм-н-вальсом, хитом маэстро Глясса. Рык декуриона безнадежно потонул в звуках музыки. Вихрь пятен радужной пургой закружил по залу, превращая лица в маски клоунов, а форму – в карнавальные костюмы.
– Так это было шоу? Розыгрыш?!
Шлюха больше не плакала. Нагая среди одетых, она с трудом перекрикивала вальс, улыбаясь Марку.
– Потанцуем, красавчик?
– На пол! Лицом вниз!
– Это мой любимый танец! Ну пожалуйста-а-а…
– Лицом вниз! Буду стрелять!
Зверея, Марк вскинул «Универсал».
– Какой ты горячий! Ты любишь, когда лицом вниз?
Она скользнула ближе, намереваясь обнять курсанта. Рука шлюхи, вцепившаяся в ствол «Универсала», оказалась неожиданно сильной. Оружие повело в сторону; твердое, как камень, колено воткнулось Марку в пах. От боли Марк согнулся в три погибели. Перед лицом колыхнулись полные груди, твердый сосок мазнул по щеке. «Кувыркнись – полегчает!» – оскалился из подступающей тьмы кто-то, похожий на Катилину. Когда Марк попытался уйти кувырком, на его затылок опустился шлюхин локоть. Вместо кувырка вышел неуклюжий перекат; Марк сделал попытку встать на ноги…
Вокруг кипел цирк: парад-алле. Бестолково паля в потолок, рушился на ломберный стол курсант Клавдиан. Фишки летели фейерверком. Старик в шарфе избивал курсанта Плиния, орудуя наручниками, как кистенем. Курсант Рутилий лежал на полу; на Рутилии верхом сидел крупье. Время от времени крупье подпрыгивал. Курсант Эбурн…
– Лицом вниз, – мурлыкнули у Марка над ухом. – О-о…
И все погасло.
VI
– Центурион Май!
– Я!
Шлюха, чьи локти и колени запомнились Марку на всю жизнь, сделала шаг вперед. Голая вчера, сегодня она надела легкомысленное мини-платьице. Высоченные каблуки-шпильки не мешали прелестному центуриону «тянуть ножку».
– Встать в строй!
– Есть!
– Обер-декурион Конвин!
– Я! – откликнулся старик, любитель наручников.
Он по-прежнему был в шарфе с бахромой, поверх сетчатой майки.
– Встать в строй!
– Есть!
– Манипулярий Реститут!
– Я! – гаркнул крупье.
– Встать в строй!
– Есть!
– Центурион Амплиат!
– Я!
– Манипулярий Секунд!
– Я!
– Обер-центурион Везоний! Обер-декурион Саллюстий…
Марк умирал от стыда. Их курс выстроили на плацу, напротив строя «туристов». Дисциплинар-легат Гракх не комментировал провал операции, не устраивал разноса. Он просто вызывал «туристов» по одному. Таким тоном, что в каждом слове ясно слышалось: «Благодарю за службу!»
Лучше бы меня убили, подумал Марк.
Он не знал, что подобные операции проводятся на четвертом курсе в обязательном порядке, после первых «офицерских» инъекций. И никто из офицеров не позволит себе рассказать курсанту заранее, что его ждет. Стыд – великий стимул. Но злорадство – величайший.
Если меня, то и других – тоже.
Кроме того, однажды и нас пригласят в «туристы».
Природа смеха – единственное, что непостижимо во Вселенной.
Господин Х хохочет, видя старушку, упавшую в лужу. Господин Y всплескивает руками и кидается на помощь. Вечером господин Y смеется над проделками Мистера Колено из шоу Барри Робустера. Господин Х угрюм и раздражителен: Мистер Колено выводит его из себя. Выключив
И господин Х, и господин Y смеются, когда их щекочут.
Мы кричим: «За что?» – когда приходит беда. Спрашиваем «Почему я?» – когда судьба поворачивается задом. Возмущаемся: «Что за бред?» – оказываясь перед выбором. Все эти вопросы риторические, они не требуют ответа. Ответа требует один-единственный вопрос: «Почему я смеюсь?» И, как следствие: «Почему не смеешься ты?»
Задайте этот вопрос.
Если у мира есть создатель, он рассмеется вам в лицо.
– Ее звали Настасьей Егоровной, – говорит дед.
– Кого? – не понимает Марк. – Медведицу?
– Нет, дрессировщицу. Если с фамилией, то Настасья Егоровна Рябушинская. У них на Сечене в смысле имен полный швах. Пока запомнишь, мозги сломаешь. А медведицу звали просто Машкой.
– Ну и что?
– Ничего. Работали близнецами: Настасья Егоровна и Машка. Обе в сарафанах, на головах – кокошники. Бусы, серьги, вязаные шали. Настасья Егоровна была женщиной видной, фактурной. Любить – не перелюбить. Но рядом с Машкой… Ты когда-нибудь видел самку кодьяка?
– Нет.
– Тебе повезло, парень. На задних лапах – метра три, честное слово. Триста килограммов любезности. Говорят, медведи-кодьяки плохо поддаются дрессуре. Ну, не знаю. Машка была чудом. Главное, не давать ей лизаться…
Марк злится.
Дед говорит не о том.
Два месяца назад сенат Великой Помпилии принял решение лишить гард-легата Тумидуса, Маркова дядю, расового статуса. В семье Тумидусов ждали, что триумвират диктаторов – вершина исполнительной власти – наложит вето на решение сената. Ничего подобного: триумвират одобрил единогласно. Отец Марка принял это, как катастрофу. Подписал отречение от брата. Заставил маму подписать тоже. Взял месячный отпуск: ему было стыдно показываться на работе. Стыдно за брата-изменника. Марк устроил отцу скандал. Отрекаться от дяди отказался наотрез. Кричал, что Помпилия еще поймет, кого лишила статуса. Еще на коленках приползет… Отец дал Марку пощечину. Марк взъярился и улетел к деду. Второй день он ждал, что дед вступится за сына, наказанного по ошибке. Сын все-таки. Старший. Герой, боевой офицер. Первопроходец-коллант. Гордость семьи – не позор, а гордость!
А дед болтает о какой-то медведице…
– И вот приходит Настасье Егоровне приглашение. Не куда-нибудь, а в Раменглоу, к его святейшеству патриарху Олоферну. Выступать надо на площади святого Глио, перед собором Тысячи Лиц. Патриарх намерен смотреть на Машкины фокусы с балкона. Гонорар предложили – ого-го! Прилетела Настасья Егоровна в Раменглоу, поселилась в отеле, ждет. Машке отдельный номер забронировали, с ионным душем…
Марк жалеет, что Пака нет. Карлик всегда умел поднять ему настроение. Уж Пак точно бы навел деда на правильный, нужный разговор. Но коротышка-акробат умотал принимать лошадь. Время от времени дед брал лошадей на выездку и дрессуру. Дедова школа славилась у цирковых, недостатка в заказах не было.
Марк садится на перила, как делал Пак.
Он зол, как тысяча чертей.
– За день до представления являются в отель телохранители его святейшества…
Дед не смотрит на внука. Он чинит шамберьер. В телескопической рукояти бича разболтались фиксаторы. И крепежное кольцо ходит ходуном. Пальцы деда работают сами по себе, ловко подхватывая то отвертку, то пассатижи; язык – сам по себе.
– Говорят: никакого оружия. Днями на патриарха было покушение, к счастью, неудачное. Охрана теперь бдит. Никакого оружия, и даже безобидная палочка – ни-ни. Мало ли, что у вас за палочка? Настасья Егоровна в слезы. Она этой палочкой Машке команды дает. Ткнула под пузо – Машка встала. Махнула налево – Машка кружится. Что ж теперь, рукой командовать? А если Машка заартачится?