Шрифт:
Лениво и зловеще раздавалась в тишине, переходя из полутона в полутон, эта печальная, усыпляющая песня, и чем-то древним, чудовищно далеким веяло от ее наивной, грубой мелодии. Казалось, что именно так, хотя и без слов, должны были петь загадочные и жалкие полулюди на заре человеческой жизни, глубоко за пределами истории. Вымирающие, подавленные ужасами ночи и своею беспомощностью, сидели они голые в прибрежных пещерах, у первобытного огня, глядели на таинственное пламя и, обхватив руками острые колени, качались взад и вперед под звуки унылого, бесконечно долгого, воющего мотива.
На лоне промозглой летней ночи, которые частенько случаются в Сибири, Федор Хвостов наполнял своим худощавым телом нутро старого почерневшего от времени деревенского дома. Темнота внутри комнат была тесна и горбата, а он сутулился в одной из них над шатким столом с облезшей бирюзовой краской и упорно делал заметки на обрывках бумаги. Рядом с тусклой лампой, нависающей над рабочим местом, лежал кожаный портфельчик, откуда выглядывала стопка газет. Все газеты, за редким исключением, именовались «Наш колхоз» и были сплошь исчерканы густой синей пастой, словно бы над ними недавно поработал редактор, возжелавший переписать отпечатанное на свой манер.
Веки Хвостова слипались, а голова клонилась все ближе и ближе к деревянной столешнице, но человек стойко сопротивлялся сну и продолжал работать. Однажды он лишь отвернулся от бумаг и, поправив на носу забавные квадратные очки, случайно глянул подслеповатыми глазами куда-то в чернеющую глубь избы, где заметил крохотное окно, из которого изливался венозной синевы лунный свет. Изредка поток этого света прерывался, и чем дольше человек вглядывался в него, тем чаще это происходило, пока в окне и вовсе не замаячили две разнузданные, плавающие тени. Не прошло и секунды, как в дверь грубо сбитую из посеревших досок громко и нагло постучали.
Сон сняло как рукой; Федор встрепенулся, однако не поспешил открывать. Вместо этого он сперва испуганно глянул на стопку газет, затем на писчую бумагу, где среди прочих записей была совсем свежая с названием – «Дикие звери терроризируют деревню Волчья падь», и наконец перевел взгляд на настенные часы, которые только что оттикали половину первого ночи.
Меж тем в дверь долбили уже так сильно, что с невысокого потолка начала осыпаться многолетняя пыль и иссохшая паутина. Не смея терпеть дикого шума, человек поднялся и, шаркая ногами о неровный дощатый пол, направился ко входу.
Прохладный сквозняк доносил извне букет самых разных ароматов, среди которых были и отголоски хвойного леса, и запахи ночной сырости и резкие инородные ноты спирта да папиросного дыма, по всей видимости, их принесли с собой странники, околачивающиеся у входа.
Федор притаился и долго прислушивался к звукам снаружи, а когда услышал недовольное ворчание двух незнакомцев, то жалобно протянул в дверную щель:
Кто там?
Открыва-а-а-й, – донесся громкий мужской бас, прерываемый всхлипами ветра.
Это свои-и-и… Не морозь людей понапрасну-у-у, – кричал уже кто-то другой. Его клокочущий голос звучал гораздо ближе, а то и вовсе вплотную к двери, отчего Федор, кажется, даже чувствовал теплое дыхание незнакомца и отбивающие нюх миазмы самопальной водки.
Хвостов упал телом на полотно двери и стоял так недвижим несколько секунд, а все его суконное невзрачное лицо попеременно выражало, то бешеный испуг, то сомнение, то человеческое сострадание.
Стоило людям снаружи постучать во второй раз, как он все же собрался с волей и отпер засов, а когда дверь с затруднением отворилась, то на пороге показались две громоздкие тени. Не колеблясь, они вынырнули из темноты и молча
Прежде чем исчезнуть в гостиной, которая была отделена от входа неуютным тесным коридорчиком, один из силуэтов полуобернулся и на секунду показал остроугольную костлявую внешность мужика лет пятидесяти с таким же, как он сам, лишенным мягкого места, безумным взглядом.
У Хвостова по спине пробежали колкие мураши, и от растерянности он бросился запирать дом, а когда закончил, то мышью вошел в комнату, где уже вовсю орудовали непрошеные гости.
Рядом со столом, откуда тускло светила единственная лампа, стоял тот самый незнакомец, которого Федор уже успел бегло рассмотреть в коридоре, и выкладывал содержимое своего запыленного рюкзака прямо на газеты и рабочие записи Феди. Бумажные свертки с подтёками жира, видимо внутри была еда, ложились на листы дневников, сминая их и пачкая, но худой, до проглядывавших костей, великан не обращал на это никакого внимания и даже, кажется, делал это нарочно, чтобы подсолить гостю из города. В то же время в темноте поблизости копошился второй, отчасти похожий на собаку, человек с маленьким пухлым телом, которое венчало одутловатое морщинистое лицо, награжденное громадными бестолковыми глазами цвета болотной ряски.
Мопс, такое прозвище мысленно дал ему Хвостов, ползал по полу, как какой-то пустынный варан, а когда увидел, что Федя зашел в комнату, то встрепенулся и утробным голосом спросил:
Тут где-то были фонари в большом ларе. Не трогал?
Должно быть, убрал под кровать, – беспокойно произнес Федя, и собеседник с недовольным бурчанием исчез в пыльном сумраке под койкой.
Одиноко стоящий на окраине полусгнивший дом служил деревне не только местом, где размещались редкие приезжие, но и перевалочным пунктом для тех охотников, что собирались надолго уходить в тайгу. Староста предупреждал прибывшего в деревню журналиста, что пока он обитает в этом доме, у него могут быть нежданные гости, но Хвостов не подозревал, что незнакомцы навестят его в первую же ночь.
Поселение, куда он приехал, находилось в ужасном упадке. Все жители деревни бесконечно пили, хамили и дрались. Но словно бы этого им было мало: каждую свою непристойность, каждую отвратительную деталь своего характера они являли свету как достоинство, и гордо выпячивали вместе с грудью так же, как и бездомные псы, что жадно подставляют бока под жгучие лучи солнца после долгой зимы. А незнакомцы, заявившиеся в его временное жилище, как раз были похожи на местных – грязные и грубые, словно наспех слепленные из глины, а затем выброшенные создателем в этот мир с неизвестной никому целью. Привыкший к городскому обществу Хвостов невольно побаивался этих недобрых людей. Если бы не долг службы, то он тут же бы покинул деревню со странным и слегка жутким названием Волчья падь.
Из размышлений человека вывел великан, по прозвищу Костлявый, который вдруг заполошился, оторвался от дел и, подобно филину, повернул острую физиономию в его сторону.
Собирайся. Пойдешь с нами, – сказал великан хрипло и тихо, но оттого не менее грозно.
К-куда идти? Время позднее. Я вас совсем не знаю. Вломились ко мне и… – после недолгого молчания тихо залепетал возмущенный Федя, пряча свой испуганный взгляд по темным углам дома.
Гости его не слушали.
Вот они! – неожиданно воскликнул Мопс и ласково заклокотал, доставая из нутра деревянной коробочки бережно свернутые в ткани старые громоздкие фонари.