Волчья Падь
Шрифт:
«Зачем незнакомцы притащились в дом на окраине посреди ночи? Что ищут здесь и зачем им нужен я?» – мысленно рассуждал Хвостов, погрузившись из-за волнения в ступор.
Тут перед взором его что-то замельтешило. Это Костлявый подошел ближе и прохрипел:
Мать твою! Чего ты стоишь-то, как умалишенный? Собирайся давай!
После сказанного, незнакомец больно огрел Федора по плечу тяжелой ладонью,
Пытку прервал Мопс, который, разобравшись с фонарями, стоял все время в сторонке, а теперь схватил телогрейку с вешалки и тянул её Федору со словами:
У тебя минута, чтобы одеться, журналист.
Последнее слово – название его профессии – особенно подействовало на человека и он, испуганный до полусмерти, принялся одеваться, порой озираясь на дверь, что сулила желанную возможность побега.
«Значит они знают кто я такой», – не мог угомонить мысли журналист – «Хорошо это или плохо?»
« А вдруг они…» – подумал он и языком протолкнул в бездонную глубь живота противное холодное чувство страха, застрявшее в горле.
Бежать было бессмысленно; Костлявый сторожем стоял рядом, а Мопс, словно предчувствуя тайное желание журналиста скрыться, перегородил проход пухлым широким телом.
Как только Хвостов оделся, то он и его пленители вывалились из дома на шатающееся сумрачное крыльцо. Луна уже давно взошла и находилась посреди неба, тусклым серебристым светом освещая поля вокруг. В тех полях гулял злостный колючий ветер, который пригибал всходы зерновых культур к самой земле, словно стараясь их переломить, но у него это не выходило и тогда он начинал задувать с новой еще большей силой, становясь с каждым разом все холоднее и холоднее.
Незнакомцы подобрали прислоненные к стене ружья и обступили пленника.
Будешь освещать дорогу, потому держи, – прошептал Мопс и бережливо протянул Федору увесистый фонарь.
Да не пужайся ты так. Уж поди весь измочился от страху. Не будем мы тебя убивать, – весело сказал Костлявый и захохотал, обнажая тонкие, как клыки, редкие зубы, что медью
Ты только нам с одним дельцем подсобишь, а там гуляй куда хочешь, пиши свои статейки, – заверил улыбающийся Мопс.
Пленник немного расслабился, но все еще дрожал, ожидая самого худшего исхода.
Прежде чем отправиться в путь, охотники устроили короткий перекур. Пуганный, как воробей, Хвостов мельтешил вокруг и все пытался выяснить, куда незнакомцы собираются идти, но те лишь загадочно улыбались, тихонько отбрасывались словом «увидишь» и, словно его не было рядом вовсе, в молчании, вбивали едва освещенные папиросным огнем взгляды в чернеющий на горизонте хвойный лес.
Пора, – наконец огласил грубый голос Костлявого, и, затушив о землю папиросы, трое человек нестройной шеренгой зашагали по тропинке, что сперва обогнула дом, а затем устремилась куда-то в ночное небытие.
Шли быстро. Иногда переходили на бег. Хвостов был в средине строя и едва поспевал за низкорослым Мопсом, который ищейкой устремлялся вперед, часто пропадая из виду в зарослях высокой травы. Если бы сзади Федю постоянно не подгонял второй охотник, тыча в спину ни то кулаком, ни то дулом ружья, то человек неминуемо отстал бы, а затем и вовсе потерялся, ведь от тропы по которой они шли все это время осталось лишь название, а идти приходилось все больше направлением.
В полях было сыро и холодно. Трава покрылась росой, отчего ноги скоро промокли, а в спину не переставал хлестать матерый ледяной ветер, что выдувал не только душу, но и примораживал мясо к костям. Люди тряслись от холода, пригибались к земле от затяжных порывов разъяренного воздуха, но продолжали движение к лесу. И чем ближе они подходили к опушке, тем выше и монструознее становились кривые изувеченные сосны. Эти великаны наподобие древнего воинства, им не хватало лишь полководца, выстраивались неприступной стеной вдоль границы леса и щетинились оттуда своими тяжелыми хвойными лапами, что кончались обнаженными от иголок сучьями так похожими на человеческие пальцы.
Конец ознакомительного фрагмента.