Волхв
Шрифт:
Из пещеры вышел плосколицый стрелец, неся в одной руке плотно набитую торбу, а в другой – серебряного идола в локоть высотой и со вставленными в глазницы красными драгоценными камнями. Следом появился монах с серебряными баклагой и тремя стопками, сорвал закрывающую вход медвежью шкуру, потащил ее по земле за собой.
– Во! – похвастался стрелец серебряным идолом.
Идол, повернутый лицом к солнцу, грозно блеснул красными глазами.
– Богатая
– В монастырь надо отдать, – вмешался монах. – Очистим его молитвами от скверны и тогда можно будет переплавить.
– И без монастыря очистим. – Пожилой высыпал из торбы на траву каравай хлеба, куски сала и вяленого мяса и несколько луковиц, положил в нее идола. – А монастырской долей будут баклага и стопки – это даже больше, чем четвертая часть, так что не ропщи.
Монах криво усмехнулся, пожевал рыжий ус, не отрывая жадного взгляда от торбы. Поняв, что спорить со стрельцами бесполезно, сказал:
– Пусть будет по-вашему… Ну что, перекусим перед дорогой – не пропадать же добру?
– Это можно, – согласился пожилой.
Стрельцы расстелили медвежью шкуру, сели на нее и принялись нарезать хлеб, мясо и сало и чистить луковицы, а монах подошел к костру будто бы посмотреть еще раз на мертвого идолопоклонника, а сам незаметно взял с бревна туесок и перелил фиолетовую жидкость в баклагу. Вернувшись к стрельцам, он потряс баклагу в воздухе, отчего в ней заплескалось вино, сделал вид, что пробует его, а затем предложил:
– Ой, вкусное вино заморское! Отведаем? В монастырь его незачем нести, на всех братьев не хватит, значит, настоятелю достанется.
– Обойдется настоятель без вина! – поддержал его пожилой стрелец.
Монах расставил перед ними серебряные стопки, налил темно-вишневого тягучего вина.
– Ну, пейте, а я из горлышка отхлебну.
Пожилой взял стопку левой рукой, перекрестился правой.
– За упокой души грешной.
Два другие стрельца тоже перекрестились, но выпили молча. Поставив стопки на шкуру медвежью, все трое потянулись к закуске. Пожилой удивленно глянул на монаха, спросил:
– А ты почему не пьешь? – и тут же обхватил руками свое горло, заскреб его, словно хотел разорвать невидимую удавку. Лицо его потемнело, глаза выпучились, губы скривились судорожно и посинели. – Га-ад!.. – прохрипел пожилой
Дольше всех боролся со смертью юноша. Даже упав на спину и перестав шкрябать шею, все еще дрыгал ногами. Монах смотрел на них и ощупью собирал со шкуры серебряные стопки и кидал их в торбу, где лежали идол и баклага. Когда стрелец затих, монах сломя голову побежал в лес.
– Волхв отравил! Волхв!.. – бормотал он на бегу, не желая брать грех на душу.
Колючие еловые ветки хлестали его по лицу, по губам, словно наказывали за вранье, а валежник хватал за ноги, заставлял остановиться, но монах летел, не разбирая дороги и не обращая внимания на боль, часто падал и какое-то время передвигался на четвереньках. Остановило его болото. Сделав десятка два шагов по топи, монах упал грудью на кочку, ухватился за растущую на ней тонкую березку и жалостливо всхлипнул, точно избежал страшной беды.
С края болота донеслись карканье ворона и цокотание белки. Монах вздрогнул, вскарабкался на кочку и сел лицом к лесу. Погони не было и не могло быть – и он еще раз всхлипнул и вытер с конопатого лица то ли пот, то ли слезы. Развязав торбу, монах достал из нее идола. Красные глаза посмотрели на монаха и вспыхнули от гнева, казалось, а не от солнечных лучей.
– Не долго тебе зыркать осталось! – со злобной радостью сказал монах. – Повыковыриваю тебе гляделки, а самого на куски порубаю… С таким богатством!.. – он захохотал громко, истерично.
Вернувшись с болота в лес, монах определил по солнцу направление, в котором была ближняя деревня, и пошел в ту сторону по звериной тропе. Шагал медленно, прикидывая, как распорядится попавшим в его руки богатством. Сверху, с деревьев, раздались громкое карканье и цокотание, монах поднял голову, отыскивая затуманенным мечтами взглядом птицу и зверька, и не заметил натянутую поперек тропинки бечеву самострела. В кустах тенькнула тетива, и толстая длинная стрела впилась монаху между ребрами, прошила тело и вылезла наконечником с другого бока. Монах в горячке сделал еще шаг вперед и вправо и упал ничком. Справившись с удивлением и подкатившей к горлу тошнотой, он прошептал:
– Накаркал волхв…
Жадно хватая ртом воздух, монах развязал торбу, вынул из нее баклагу и положил рядом с собой, на видном месте, а торбу сунул под куст и последними, судорожными движениями присыпал ее опавшими листьями и хвоей.