Волк
Шрифт:
Вспыхнула багровая надпись: «Неверный код. В доступе отказано».
— Т-твою когорту! — взорвался Жгун.
Чудом сохраняя спокойствие, Марк перепроверил всю последовательность действий. Заново скопировал коды в буфер системы связи, удостоверился, что связь по лучу идет устойчивая, без сбоев, и вновь отправил кодовый пакет.
«Неверный код, — ответил сволочной бюрократ. — В доступе отказано».
— Какие-то сбои, — у Марка горели уши. Замечательный план с треском проваливался, хоронил под обломками возомнившего о себе щенка. — Попробую увеличить мощность луча и точнее отъюстировать наведение.
Третья попытка. Пятая.
Юстировка.
…семнадцатая… двадцать девятая…
«Неверный код. В доступе отказано».
— Зонд вышел из зоны устойчивого радиоконтакта. Следующий сеанс связи будет возможен через девять часов восемнадцать минут.
Мне говорили, что внука я буду любить больше, чем сыновей. Знающие люди, они подмигивали мне, намекая на нечто, чего я не знаю сейчас, что придет со временем. Они ошиблись. К любви они относились так же, как регистратор багажа в космопорте — к баулам и чемоданам. Больше-меньше, длиннее-короче, легче-тяжелее. За лишний вес надо доплатить. Длинномерную кладь оформляем по специальному тарифу.
Вот и вся любовь.
Мальчик, кого ты больше любишь: папу или маму? Старичок, кого ты больше любишь: сына или внука? Ни один клоун не позволит себе такого вопроса. Вы спросите: потому что это глупо?
Нет, отвечу я.
Потому что это даже не смешно.
Белая тросточка ударила по плечу:
— Эй! Что ты делаешь у дома моей дочери?
Полковник обернулся. Перед ним приплясывал карлик в круглых, совиных очках. Тросточка слепца мелькала в опасной близости от лица Тумидуса. Складывалось впечатление, что карлик хочет ощупать лицо полковника — так знакомятся слепые — но прикасаться руками брезгует.
— Здравствуй, Папа, — сказал Тумидус.
— Не увиливай! — трость хлестнула по второму плечу: сильнее, резче. — Что ты здесь забыл?!
Полковник лихорадочно соображал, что ответить карлику. Он проклинал тот миг, когда ноги принесли его к дому Н’доли Шанвури. Недопустимая оплошность! Словно убийца, которого тянет на место преступления… Прав Лентулл: десантура, тупая десантура.
— Гуляю, Папа. Дышу воздухом.
— Врешь!
— Воздух, Папа. В моем возрасте врачи рекомендуют пешие прогулки. Профессор Мваунгве так и сказал: гуляйте, полковник. Ты не веришь профессору?
— Врешь! Влюбился, да?
— Папа, ты сошел с ума.
— Влюбился! — Папа Лусэро подпрыгнул на высоту собственного роста. Очки опасно съехали ему на кончик носа, открыв глаза, похожие на сваренные вкрутую яйца. — Наконец-то! Н’доли — отличная девчонка, вся в меня. Да и ты парень хоть куда. Сильный, глупый…
Трость уколола в подреберье:
— Ты меня устраиваешь, как зять. Идем, я вас поженю!
Пропал, отчетливо понял Тумидус. Пропал с концами. Цепкая лапка ухватила полковника за запястье, поволокла в счастливое будущее. Муха, подумал Тумидус. Я — муха во власти паука. Ему и в голову не пришло вырваться. Он помнил, как выглядит Папа Лусэро в большом теле. Не сгусток волн и лучей, пронизывающий
— Ты выбьешь из нее дурь! — вопил Папа пронзительным дискантом, ускоряя шаг. — Как пыль из ковра! Наука? Прогресс? Ха! Раздвигать ноги — вот женская наука!
Шарахались в стороны случайные прохожие.
— Рожать — вот бабий прогресс! Н’доли родит тебе уйму детей! Девочек, одних девочек! Все будут похожи на дедушку! Красавицы…
Где-то сработала сигнализация.
— Ты научишься пить, как мужчина! Жди меня в гости по вечерам. Мы будем пить и драться, драться и пить! В тюрьме у меня отдельная камера, с баром и холодильником. Там хватит места двоим…
У Тумидуса заболела голова. Висок словно шилом проткнули. Который день полковник жил на нервах: страдал бессонницей, мучился дурными предчувствиями. Вестей от брюнета с блондином не было. Родина не спешила откликнуться на призыв изгнанников. Юлия, Лентулл, Антоний — все ждали с равнодушием мраморных статуй, соревнуясь друг с другом в бесчувственности. Говорили: куда спешить? Улыбались: всему свое время. Тумидус усмехался в ответ, выдавливая улыбку, как зубную пасту из тюбика. Он совершенно не умел ждать.
Фитиль, подумал полковник. Фитиль, вставленный в мою задницу, сгорает быстрей быстрого. Нет, не фитиль — запальный шнур бомбы. Взрыв, и осколки секут все вокруг. Или, сумей я сдержаться, превращают мою печень в паштет.
— Куда ты меня ведешь, Папа?
— Жениться!
— Папа, оставь свои глупости. Мы давно прошли мимо дома твоей дочери. Ты хочешь выпить? Хочешь, чтобы я составил тебе компанию? Я же вижу, что ты трезв…
Карлик остановился. Над головой антиса с веток дерева, неизвестного Тумидусу, свисали гроздья цветов, похожих на мелкие тигровые лилии. Шесть лепестков темно-кирпичного цвета, испещренных черными крапинками. Упругий глянец тычинок. От волн аромата головная боль усилилась, стала невыносимой — и вдруг исчезла. Папа Лусэро взмахнул тростью, желая сшибить ближайшую гроздь, и промахнулся. Еще один взмах; еще один промах.
— Коснись цветка! — властно потребовал слепец.
Тумидус протянул руку. На ощупь цветы были неприятны — влажные, скользкие. Он едва успел отдернуть пальцы: третий удар тросточки, и благоухающая гроздь упала под ноги полковнику. Тумидус не удивился. Он привык к странностям Папы Лусэро.
— Ты идешь в гости, — сказал Папа.
— К тебе?
— Ко мне. Ты еще не забыл, где я живу?
Полковник вздохнул: из огня да в полымя.
— Я сделаю тебе татуировку, — предложил Папа. — Красивую.
— Нет!
— Почему?
— Я не люблю татуировки.
— Ну и дурак. У тебя столько пустого места, — карлик хлопнул себя по макушке, намекая то ли на голову Тумидуса, бритую наголо, то ли на беспросветную тупость полковника. — Идем, чего встал!
— Бвана! Белый бвана!
— Он даст нам денег!
— Кучу денег!
— Он откроет нам счет в банке!
— Нет, он принес наличные!
— Наличные!
— Давай, бвана! Скорее давай!
У Папы Лусэро было много жен. У жен были луженые глотки. У Папы Лусэро было много детей. Дети визжали, как недорезанные поросята. Этот хор слышали на небесах.