Волкодав
Шрифт:
Мангул пела по-саккаремски: этот язык здесь многие понимали. В Саккареме
На самом деле могучие крылья принадлежали не «грозе волков», а двум симуранам, унесшим в небо и своих всадниц-вилл, и почти бездыханного молодого венна. И с ним маленького Мыша.
Мыш соскочил с плеча Волкодава на запястье и озабоченно уставился ему в лицо.
Кровавую стежку засыпало снегом, Но память, как солнце, горит над пургой: Ведь что удалось одному человеку, Когда-нибудь сможет осилить другой. Священный рассвет над горами восходит, Вовек не погасят его палачи! Отныне мы знаем дорогу к свободе, И Песня Надежды во мраке звучит!Любой мотив, как известно, можно исполнить по-разному. Можно так, что только у последнего бревна не потекут слезы из глаз. Можно так, что нападет охота плясать. А можно так, что рука сама потянется к ножнам. Слушавшие Мангул, даже Волкодав, не заметили, когда тоскливый плач струн сменился гордым и грозным зовом к победе. К свободе, за которую и жизнь, если подумать, – не такая уж великая плата.
Смолкли гусли. Сделалось слышно, как в ночной темноте холодный ветер шевелил на деревьях листья, еще не успевшие облететь.
– Да, – тихо сказала кнесинка Елень. – Это сочинили невольники, благородный Дунгорм. Подойди ко мне, песенница.
Мангул встала с колен и робко приблизилась. Кнесинка стянула с левого запястья прекрасный серебряный браслет, усыпанный зелеными камешками, и надела его на руку знахарке. Та собралась было благодарить, но Елень Глуздов-на жестом остановила ее. Поднялась и, не прибавив более ни слова, скрылась в палатке.
Петь после Мангул не захотелось уже никому. Люди начали расходиться, притихшие, смущенные. Открывшие в себе что-то, чего никогда прежде не замечали. Почему? Никто из них, благодарение Богам, не имел касательства к страшным Самоцветным горам. И ни разу не слыхал о невольнике по прозвищу Беркут, сумевшем вырваться с
Ушла и Мангул – к великому облегчению Волкодава. Венну казалось, она-то уж точно видела его насквозь и сейчас скажет об этом. Спасибо Илладу, увел обоих, ее и приемыша. Остались у костра одни телохранители, благо им здесь было самое место. Волкодав зябко пошевелил плечами в промокшей от пота рубашке. И разжал пальцы, намертво заломившие берестяную страницу.
Предстояла ночь, и до утра, как во всякую другую ночь, следовало ожидать любой гадости от судьбы. Ибо, когда прячется Око Богов, сильна в мире неправда.
Волкодав обычно нес стражу во второй половине ночи, когда добрым людям всего больше хочется спать, а лукавые злодеи, зная об этом, выбираются на промысел. Нынче, против обыкновения, венн сразу отправил братьев Лихих на боковую и, в общем, не собирался будить их до рассвета. Благо сам все равно заснуть не надеялся.
Он бесшумно ходил туда и сюда, привычно слушая ночь. И думал о том, что зря прожил жизнь. Почти двадцать четыре года сравняется в начале зимы. Еще сегодня днем он был уверен, что сделал все. Или почти все. Отдал все долги. И так, как следовало. Обошел сколько-то городов и весей, отыскал семьи многих из тех, с кем побратался на каторге. Потом отправился убивать Людоеда, отлично зная, что убьет наверняка: теперь-то его и целая дружина комесов не остановит. Еще он знал, что погибнет. И не особенно о том сожалел. Зачем коптить небо поскребышу пресеченного рода?.. Которого и вспомнить-то некому будет, кроме старой жрицы чуждого племени?.. Ан не погиб. Даже обзавелся семьей. И поплыл по течению, положив себе прожить остаток дней для тех, кто в нем будет нуждаться. Еще и мечтать начал, облезлый кобель. Бусинку принял у неразумной Оленюшки…
Волкодав непонимающе скосил глаза на хрустальную горошину, которую с такой гордостью носил на ремешке в волосах. О том ли сказал ему Бог Грозы, ясно ответивший на молитву: ИДИ И ПРИДЁШЬ? Где-то там, на юге, по-прежнему стояли Самоцветные горы. И рядом с тем, чего он там насмотрелся, его ничтожная распря с Людоедом была так же мала, как лесистые холмы его родины – перед гигантскими кряжами в курящихся снежных плащах.
Мысль о том, что есть Долг превыше долга перед родом, впервые посетила венна. И не показалась крамольной. Может, утром и покажется, на то оно и трезвое утро. Но не теперь.
А в недрах хребтов каждый день гасли человеческие жизни. Род Серого Пса без следа затерялся бы в толпе мертвецов. А ведь он, Волкодав, уже слышал повеление Бога Грозы: ИДИ И ПРИДЁШЬ. Понадобилось послать ему навстречу эту знахарку, чтобы наконец-то прожег нутро стыд, чтобы понял, скудоумный, КУДА.
Послезавтра, навряд ли позже, поднимет пыль на дороге скачущий навстречу велиморский отряд. Быстры, ох быстры шо-ситайнские жеребцы. Синие глаза?.. Какого цвета глаза были у Людоеда? Он не помнил. Все остальное помнил. А глаза – хоть убей.
Волкодав оглянулся на неожиданный шорох, увидел старуху няньку, на четвереньках выползавшую из палатки, и сразу насторожился. Он неплохо чувствовал время. Колесница Ока Богов, летевшая над бесплодными пустошами Исподнего Мира, понемногу уже направлялась к рассветному краю небес. Хайгал поманила пальцем, и Волкодав подошел.
– Девочка тебя зовет, – прошипела старуха. – Ступай!
Вид у нее неизвестно почему был мрачно-торжественный. Ни дать ни взять «девочка» лежала при смерти и с ней самой уже попрощалась, а теперь собиралась проститься с верным телохранителем. Волкодав невольно подумал о последнем способе избежать немилого замужества и на всякий случай спросил;