Волкодав
Шрифт:
На пороге клети Бравлин придержал Волкодава за плечо:
– Ты, венн, дай-ка сюда оружие… До завтра пускай в святилище полежит.
Оба помнили, как Бравлин уже пытался забрать у него меч полгода назад.
– Оружие, – спокойно сказал Волкодав, – я отдам только кнесу, или кнесинке, или боярину Кругу.
– Сейчас тебе! – фыркнул один из молодых стражников. – Вот так прямо государь сюда припожалует!
Волкодав ответил ровным голосом, не двигаясь с места:
– Тогда отними.
Парню не захотелось с ним связываться: был, видно, наслышан о безобразиях,
– Иди, – сказал ему старшина. – Позови Милованыча.
В это время к ним подошел Атталик. Мальчишка показался Волкодаву значительно возмужавшим. Это чувствовалось не в осанке, не в ширине плеч, скорее – во взгляде, в выражении глаз.
– А мне отдашь, Волкодав? – спросил юный сегван. – Я старший сын кунса, и род мой никакому в этом городе не уступит!
Пряжки ремней не были особенно удобны для левой руки. Волкодав, повозившись, расстегнул их и протянул Атталику двое ножен – с боевым ножом и с мечом. Он знал: мальчишка скорее умрет, чем позволит кому-нибудь прикоснуться к оружию. Тем более испортить его.
Стражники расположились возле двери и всю ночь приглядывали за Волкодавом сквозь дверную щель. Мало ли, вдруг примется колдовать, творить черное непотребство. Да и любопытно опять же.
Они видели, как венн, посидев немного на лавке, встал, очень осторожно стащил теплую куртку и стал делать какие-то движения. Опытные воины сразу поняли, что он готовился к бою. То, что он совершал, наводило на мысль и о танце, и о священнодействии. Неторопливый танец постепенно усложнялся, становился грозней. Стражники прилипли к щели – приди старшина, узрел бы пяток согнутых спин. Волкодав словно встречал кого-то, наседавшего с оружием, вызывал его на удары, ловил их и отражал, потом вышибал из вражьей ладони меч… и добивал супротивника. Добивал жестоко и страшно, без малейшей пощады. И все это – левой рукой.
Стражники отлично знали, каков боец был Лучезар. Сперва они полагали, что он шутя расправится с венном. Теперь посоветовались и переменили свое мнение. Поединок с одноруким навряд ли покажется Лучезару детской забавой. Им, по крайней мере, меняться местами с боярином совсем не хотелось.
Окошка в клети, даже волокового, не было: сруб располагался внутри насыпи под земляной стеной крома. Волкодав занимался своим делом в скудном мерцании лучины. Потом, к окончательному изумлению стражников, он медленно обратил в сторону светца развернутую ладонь. И огонек, трепетавший на расстоянии двух аршин, погас, как задутый. До сих пор парни о таком только слышали. Самим видеть не приходилось.
Волкодав, которому светец был не особо и нужен, удовлетворенно кивнул в темноте. Вытащив загасшую лучину из железного расщепа светца, он загнал ее между бревнами, – для Мыша. Завернулся в плащ и лег спать.
Отец Волкодава не каждый день делал оружие, но сын помнил, как в гостевом доме рода останавливались славные воины, нарочно приезжавшие заказывать у кузнеца Межамира клинок знаменитой веннской узорчатой стали. Разборчив был Межамир. Никакая плата не побудила бы его создавать меч для злого, разбойного человека
Лучшими кузнецами в древности и теперь были Серые Псы. Не бывало недовольных мастерством Межамира. Он же умел не только сварить чудесную сталь и обратить се в добрый клинок, он способен был сам и показать все, на что тот клинок был способен. Русоголового Межамирова первенца в такие дни из кузницы было не выгнать. Во все глаза смотрел за отцом, силился перенять науку, к которой его, по неразумной малости лет; пока что не допускали. Малец вовсе не мечтал заделаться витязем и следовать за боевым кнесом. Он будет кузнецом, как отец. Но разве может венн называться мужчиной, если не знает, с какой стороны у меча рукоять?
Он так ждал возраста мужества, мечтая дать строй и порядок обрывкам подхваченных знаний, постичь то необозримое в себе и вокруг, что дает право называться воином и мужчиной…
В ночь разгрома Межамир погиб от стрелы, ударившей в спину. Его так и не взяли мечом, но, один против многих, он не уследил за стрелком, подобравшимся сзади. А сын кузнеца, когда справилась душа с первым отчаянием неволи, понял: ту стрелу, не иначе, направили милосердные Боги. Что сталось бы с отцом, начни Людоед добиваться от него рабской работы?.. В другой клетке сидел бы, напротив Тилорна?..
В каменоломне Серый Пес изумил сотоварищей, заведя странное обыкновение: когда заканчивался дневной урок и измочаленные люди замертво оседали на каменный пол, чтобы кое-как прожевать безвкусную пищу и немедля уснуть, костлявый юнец принимался скакать туда-сюда, размахивая воображаемым мечом. Сначала в него швыряли обломками породы: громыхание цепей не давало уснуть. Потом однажды его подозвал молчаливый мономатанец с телом блестяще-черным, словно выточенным из камня кровавика. Рудничный кашель уже добивал его, догрызал последние клочки легких.
«Я был воином, – сказал он Серому Псу, – Смотри, как это делается у нас…»
Мономатанец умер через два дня. Он стал первым из многих наставников, встреченных Серым Псом за семь лет в неволе. Правда, их наука мало помогала ему в бесконечных драках с надсмотрщиками. Потому что воображаемый противник, так же отличается от настоящего, как мысль о смерти – от Нее Самой. И еше потому, что очень мало народов создало боевые ухватки в расчете на колодки и цепи, и Серый Пес в то время о них даже не подозревал…
Ночью Мыш обнаружил под притолокой щель, выбрался наружу и отправился на охоту. Проснувшись перед рассветом, Волкодав спустил босые ноги на берестяной пол, тщательно расчесал волосы костяным гребешком, встал на колени и начал молиться. Вообще-то венны редко падали ниц перед своими Богами. Ибо Светлые Боги хотят, чтобы люди тянулись к ним ввысь, а не ползали на брюхе от страха. Но теперь Волкодав звал не Богов. Он разговаривал со своими наставниками. А наставник – это такой же человек, как ты сам, только мудрее и лучше. И оттого перед ним не грех склонить голову и колени.