Волкодав
Шрифт:
– Давай, парень! – сказал он Волкодаву. – Не посрами!
Тот уже шел к помосту, и привычный Мыш хватался за косы, перебираясь с его плеча на затылок.
Взобравшись на возвышение, Волкодав всей шкурой ощутил взгляды толпы. Не самое большое удовольствие, когда на тебя таращится полгорода. Дикий венн, как всегда лезущий не в свое дело. Волкодав нахмурился и погнал лишние мысли прочь.
Вытащив из поясного кармашка кусок тесьмы, он повязал им лоб, чтобы пот не тек в глаза и не мешал драться. Двухцветный воин преклонил колени, и жрец, что-то шепча, начертал в воздухе над его шлемом Разделенный Круг.
«Око Богов, Податель Всех Благ, пресветлое Солнце, – мысленно обратился он к небесному пламени. – Пускай Близнецы мирно правят теми, кто им поклоняется. Но зачем этот человек говорит мне, будто Тебя – нет?..»
Кое-кто потом утверждал, будто серебристый узор на лезвии его меча блестел удивительно ярко.
– Зови, зови своих божков, – прервал его молитву насмешливый голос жреца.
Толпа ответила обиженным гулом, а кнесинка Елень, нахмурившись, покосилась на могучих бояр, стоявших слева и справа от ее кресла. Не пора ли, мол, намекнуть заезжему проповеднику, чтобы выражался учтивей?..
«Благослови мой меч, прадед Солнце, – не снисходя до перебранки со жрецом, молча попросил Волкодав. – Я хочу вызволить этого парня: ну разве дело – силой заставлять верить в Богов…»
– Он не мешал тебе, когда ты заклинал Близнецов, – бесстрашно подал голос аррант.
– Когда говорят с истинными Богами, помешать не может ничто, – сказал жрец и отступил в сторону, освобождая место для поединка.
Переспорить жреца, зло подумал Волкодав и повернулся к сопернику. Человек, способный согласиться на подставной бой, ни доверия, ни уважения ему не внушал. Но с ним по крайней мере можно поспорить на понятном языке, без зауми и словесных кудрей…
Они приветствовали друг друга взмахом меча, потом сошлись, и народ загудел снова. Двухцветный был до того здоров и могуч, что жилистый, как ремень, Волкодав рядом с ним казался щуплым подростком.
– Куда ему, – раздавалось из толпы. – Да полосатый его живьем съест!
– Мыслимо ли, против этакой силы…
Молодой аррант горестно покачал головой и крепче прижал к себе книги…
Сыт и силен, думал Волкодав, ловя и отбивая удар за ударом. Очень силен. И всегда был сыт. Вот только силушкой привык тешиться все больше над безответными. Как этот книгочей. А когда-то, небось, был доблестным воином…
Волкодав медленно пятился вдоль кромки помоста, оценивая соперника, привыкая и приспосабливаясь к нему. Площадь за его спиной разочарованно вздыхала. И правда, мол, – мыслимое ли дело?.. Волкодав знал: на взгляд обычного человека, он выглядел куда менее проворным, чем светловолосый сольвенн. Потому что тот заранее знал, каким будет каждый удар, а он дрался по-настоящему, без подсказки, и полосатый был противником, каких поискать. Помалкивали только опытные рубаки да немногочисленные венны, стоявшие в толпе. Они-то видели: двухцветный злился и вкладывал в свои удары все большую силу, нападал все стремительней и опасней. Вот только цели его удары почему-то не достигали.
Потом Волкодав отчетливо услышал голос Бравлина, обращавшегося к кому-то из горожан:
– На сколько бьемся, что венн победит?
– Никак лишние деньги завелись, старшина, – прозвучало в ответ. Волкодаву некогда
– Вчера жалованье получил за две седмицы, – усмехнулся Бравлин.
Собеседники начали спорить и наконец сошлись на полутора четвертях серебра, из чего Волкодав заключил, что стражники жили не бедно. Или Бравлин просто рассчитывал, что отдавать не придется…
Двухцветный между тем свирепел. Сумасшедшему венну с великолепным мечом просто неоткуда было взяться. Но ведь взялся же. И дрался всерьез. Очень даже всерьез. Полосатый хорошо знал себе цену. Вдобавок он загодя усвоил приемы, любимые галирадскими витязями, и вполне был готов если не к легкой победе, то к равному спору с любым здешним воителем. Белобрысый Плишка был тоже силен, но он побил бы его и в настоящем бою. Что за нелегкая принесла сюда венна? Этот венн дрался, словно забытый Богами хулитель веры был его родным братом. И дрался мастерски! Весь натиск гиганта точно проваливался в пустоту, только на мече неведомо каким образом возникали зарубки.
Два тяжелых клинка взлетали, кружились, ткали в воздухе стремительную паутину. Потом все кончилось.
Полосатый злился все больше, теряя терпение и осторожность. Каждый раз, соприкасаясь с клинком Волкодава, его меч выходил из повиновения и словно по собственной воле чертил в воздухе кренделя, норовя выскочить из ладони. Воин жрецов был готов сожрать венна живьем. Все уговоры насчет непролития крови были давно и прочно забыты. Он убьет этого дикаря, так унижавшего его своим мастерством. Беда только – после каждого выпада приходилось заново отыскивать венна взглядом: тот всякий раз успевал пропасть неизвестно куда. Глаза начала затягивать багровая пелена бешенства. Никогда еще двухцветный не ведал поражения в поединке. Очередной свистящий замах канул в никуда, полосатого развернуло кругом. И прямо перед собой он увидел испуганные глаза пленного книгочея, следившего за схваткой. Из-под расписной личины донесся сдавленный рык. Меч стремительно и кровожадно взмыл над головой…
Волкодав возник между ним и аррантом, как по волшебству. Узорчатый меч взвился в его руке, встречая страшный удар.
Веннский кузнец, живший давным-давно, не подвел далекого внука. Раздался звон и хруст. В руках у двухцветного осталась рукоять с обрубком в полпяди длиной. Не разобравшись в горячке, обезоруженный воин еще попробовал замахнуться. Потом с руганью швырнул бесполезную рукоять Волкодаву в лицо.
Узорчатый меч перехватил ее в воздухе – не ровен час, еще поранит кого – и уронил наземь в двух шагах от помоста. Потом змеей метнулся вперед и, приподняв кольчужную бармицу, свисавшую с личины на грудь, уперся в подбородочный ремень шлема.
– Снимай рукавицы, – негромко приказал Волкодав. Рубаха на нем промокла насквозь. Он тяжело дышал, но старался говорить ровно. Ни у кого не должно быть сомнений относительно того, кто победил.
Двухцветный, надо отдать ему должное, заколебался… Но меч Волкодава передвинулся с ремня, коснувшись податливой кожи, и в голубых глазах за прорезями личины ярость и непокорство сменились жалостью к себе. Удивительное дело, подумалось Волкодаву, до чего дорожат собственной жизнью люди, привыкшие с безнаказанной легкостью отнимать ее у других…