Волкодав
Шрифт:
Говорят же, что отправляться в путь во время дождя – благая примета…
На острове Ойлен Уль Над выстроит дом для любимой, и станут они жить-поживать. А там, чего доброго, сыщется парень, который захочет стать им сыном. Поистине за это стоило отдать меч, так что жалеть было не о чем. Да и навряд ли разумный клинок надолго задержится у человека, не стоившего, по глубокому убеждению Волкодава, доброго слова. Не таков он, чтобы согласиться безропотно висеть на стене. А может, он и вовсе надумает уйти вместе с кораблем в зеленую морскую пучину, выполнив все, что ему было на земле
Не о чем сожалеть.
Волкодав вымок насквозь, вода сплошными ручьями лилась по волосам и лицу и сбегала вниз, уже не впитываясь в липнувшую к телу одежду. После того как вельхи, согласно своему обычаю, унесли умерших посуху в лодке, он долго еще сидел на набережной, глядя в серую стену дождя, непроницаемо смыкавшуюся в десятке шагов. А потом встал и побрел без особенной цели. Он озяб, но в тепло не торопился. Ему было все равно.
Не о чем сожалеть. Почему же Волкодаву хотелось завыть, как воет голодный пес, позабытый уехавшими хозяевами на цепи?..
День, придавленный глыбами туч, угас быстрее положенного. Когда Волкодав приплелся в мастерскую Вароха, вокруг уже густели синеватые сумерки. Волкодав остановился под навесом крыльца, стащил рубашку и обтерся ею, потом стал выжимать. Первым его почуял щенок. Раздалось звонкое тявканье, в дверь с той стороны заскреблись коготки. Наверное, малыш встал на задние лапы и вовсю вертел пушистым хвостом, приветствуя Вожака. Волкодав потянулся к двери, но тут она сама раскрылась навстречу. Щенок с радостным визгом выкатился ему под ноги, однако Волкодав сейчас же про него позабыл, онемело уставившись на того, кто открыл ему дверь.
Человек этот был подозрительно похож на Тилорна. Тот же рост, та же болезненная худоба и длинные, изящные пальцы. Те же тонкие черты бледного, с провалившимися щеками лица. Те же темно-фиолетовые глаза, в которых почти всегда дрожали готовые вспыхнуть добрые золотые искорки смеха. Но это был не Тилорн. Вместо роскошного серебряного мудреца перед Волкодавом стоял совсем молодой мужчина с ровно и коротко подстриженными пепельными волосами и без каких-либо признаков бороды и усов. И одет он был не в белую рубаху до пят, а в обычную мужскую одежду, висевшую, правда, на тощем теле мешком.
– Вот видишь, как опасно оставлять меня без присмотра, – голосом Тилорна сказал человек. Было видно, что он готовился от души посмеяться, но вид одеревеневшего лица Волкодава вселял в него все большее смущение. – Мы сделали, как велит ваш обычай, – поспешно заверил он венна. – Все сожгли, а что осталось, зарыли…
Мог бы и не рассказывать, с бесконечной усталостью подумал Волкодав и сам слегка удивился собственному равнодушию. Остригся и остригся. Если совсем дурак и не понимаешь, что половину жизненной силы сам себе откромсал, – дело твое. Если считаешь, что я тебе из-за прихоти бороду обкорнать не давал…
Из глубины дома появился Эврих и сразу спросил:
– А где твой меч, Волкодав?..
– Да, действительно?.. – спохватился Тилорн. Волкодав молча обошел их и пересек мастерскую, стараясь не наследить. Выбравшись на заднее крыльцо, он сел на влажную от капель ступеньку
…Пещера. Дымный чад факелов. Крылатые тени, мечущиеся под потолком. Косматая, позвякивающая кандалами толпа…
Иногда надсмотрщиков тянуло развлечься, и тогда кто-нибудь из них предлагал рабам поединок, поскольку истинньй вкус удовольствию доставляет некоторый оттенок опасности. Вызвавшегося раба расковывали, и он – с голыми руками или с камнем, выхваченным из-под ног, – должен был драться против надсмотрщика, вооруженного кнутом и кинжалом, а нередко еще и в кольчуге. Тем не менее желающий находился всегда, ибо тому, кто побьет надсмотрщика, обещали свободу. Длился же поединок до смерти, и тот, с кого перед сражением снимали оковы, знал, что больше ему их не носить. Он или выйдет на свободу, или погибнет. Надсмотрщики побеждали неизменно, таким путем на свободу за всю историю Самоцветных гор не вышел еще ни один человек. Однако раб для поединка находился всегда. Иные думали – кто-то же станет когда-нибудь первым, так почему бы не я? Все должно с кого-то начаться, так почему не с меня?.. Для других схватка с надсмотрщиком становилась способом самоубийства…
И вот настал день – или не день, кто его разберет в подземной ночи? – когда вперед вышел надсмотрщик по прозвищу Волк:
«Эй, крысоеды! Ну что, хочет кто-нибудь на свободу?»
«Я», – сейчас же отозвался низкий, сдавленный голос. Говорил молодой раб, которого считали очень опасным и все время держали на одиночных работах, да притом в укороченных кандалах, чтобы не мог ни замахнуться, ни как следует шагнуть. Он и теперь, в первый раз за полгода, шел в общей толпе только потому, что его переводили в новый забой.
«Ты? – с притворным удивлением сказал ему Волк. – Еще не подох?»
Серый Пес ничего ему не ответил, потому что не годится разговаривать с врагом, которого собираешься убивать.
Между тем поединок обещал стать достопамятным зрелищем. Оба были веннами, а венны слабились как неукротимые воины, даже и с голыми руками способные натворить дел. Кое-кто знал, что этих двоих в свое время привез на рудник один и тот же торговец рабами и мальчишки пытались дорогой вместе бежать. Потом, правда, их пути разошлись, и теперь, семь лет спустя, в круге факельного света стояли двое врагов. Двое молодых мужчин, оба невольники. Серый Пес, год тому назад замученный насмерть и все-таки выживший. И Волк, его палач…
Пугливо косившийся работник расковал Серого Пса. Сначала он освободил ему ноги, потом потянулся к ошейнику, но тут же, вскрикнув, отдернул руку: Нелетучий Мыш цапнул его за палец острыми, как иголки, зубами. Из толпы рабов послышался злорадный хохот и замечания сразу на нескольких языках:
«За другое место его укуси, маленький мститель…»
«Нас каленым клеймом метил, а сам визжит, как недорезанный поросенок!..»
А кто-то подначивал:
«Покажи ему, Серый Пес, покажи…»