Волкодав
Шрифт:
– По мне, так послушал бы ты его, государь Лучезар. Хегг меня съешь, не так уж он и неправ.
Сольвенн Мужила на всякий случай отступил от него в сторону, чтобы не выглядеть причастным к дерзким речам. Зато Мал-Гона подергал себя за усы и решительно присоединился к сегвану:
– Наши братья, ключинские вельхи, не стали бы предлагать бан-рионе дырявый паром. Телохранитель дело говорит, государь.
– Этого ты хотел? – дрожащим от ярости голосом обратился Лучезар к Волкодаву. – Чтобы мы между собой перессорились? А то и драку затеяли, пока разбойники лесные сестру мою в мешок сажать будут?
Волкодав посмотрел
– Передай боярину, Аптахар, что я ссорить никого ни с кем не хочу.. Но на первом пароме кнесинка не поедет.
Он по-прежнему не смотрел на боярина, но краем глаза видел, что того затрясло. Еще он видел подходившего к ним велиморского посланника. Благородный нарлак чем-то неуловимо напоминал ему Фителу: то ли черными с серебром волосами, то ли спокойным достоинством человека не воинственного, но умеющего за себя постоять.
– О чем спор, господа мои? – подойдя и поздоровавшись, спросил велиморец.
Мужила, видно, понял, что отмалчиваться больше нельзя, и стал объяснять:
– Да вот, государь Дунгорму, Лучезар Лугинич говорит, что паром хлипок, и хочет сперва Елень Глуздовну перевозить, а телохранитель, вишь, упирается, сказывает, вначале половину отряда…
Посланник Дунгорм обвел спорщиков внимательным взглядом. За боярской любовью он особо не гнался, а вот невесту своему господину хотел доставить живую и невредимую. Он пожал плечами и предложил:
– Я со своими людьми рад буду испытать крепость парома. Мы можем переправиться прямо сегодня, а завтра, в самом деле, отчего бы первым паромом не перевезти госпожу…
Делать нечего, пришлось Лучезару ответить согласием. Понял, наверное: возьмись он упорствовать, и это показалось бы странным. Волкодав, однако, расслышал, как заскрипел зубами боярин, и спросил себя: почему тот так стоял на своем? Из одной спеси? Пусть, мол, я неправ, но как сказал, так и станется?.. Или ему надо было зачем-то, чтобы кнесинка почти одна оказалась на том берегу?..
Сперва эта мысль показалась телохранителю слишком чудовищной. Все же он заставил себя не отмахиваться от нее. Он в своей жизни повидал всякого. И успел усвоить: хочешь прожить на свете подольше, всегда будь готов к самому худшему. И еще. Есть люди, которых не обязательно подводить к самому краю, чтобы они собственную мать предали.
Или сестру.
Надо ли говорить, что в последнюю ночь Лихослав неотлучно торчал у парома, а Лихобор то и дело навещал его там. Когда дошло дело до переправы. Волкодав сам возвел кнесинку на паром и дальше чем на шаг от нее не отходил. Когда же до того берега осталось полтора стрелища, он сказал Елень Глуздовне:
– Сделай милость, государыня, надень кольчугу. Кнесинка смерила его взглядом:
– Вот еще… Не стану, незачем.
– Надень, госпожа, – повторил Волкодав. Кнесинка вскинула глаза; он смотрел на нее спокойно и хмуро, и было видно, что этому человеку давно уже не удавалось как следует выспаться. Наняла охранять, так хоть не спорь, написано было у него на лице. Кнесинке стало стыдно. Она опустила голову и взяла у него блестящую кольчугу, которой не могла повредить даже морская вода.
Она не стала спрашивать венна, что там было у него на уме, но заметила, что он неотступно держался между нею и берегом. Вот паром с шорохом наехал плоским днищем на
Оскорбленный Лучезар всем видом показывал, что не верит ни в какую опасность. Он ушел со своими в дальний конец поляны, и вскоре оттуда донесся перестук деревянных мечей. Вот уж чем Левый не пренебрегал никогда, так это воинскими упражнениями.
Велиморский посланник, понятно, наведался в шатер засвидетельствовать свое почтение госпоже. Когда же вышел, то остановился переговорить с Волкодавом, сидевшим у дверной занавески. Дунгорм был знатным, родовитым вельможей, но молодость провел при войске, в боевых походах, и не привык считать разговор с простым воином за бесчестье. К тому же велиморец неплохо понимал в людях и за время путешествия успел убедиться: телохранитель-венн вовсе не был тупым звероподобным убийцей, которым считала его половина галирадской дружины.
– Мы оба хотим благополучно довезти госпожу, – начал Дунгорм. – И потому я не отказался бы знать, с какой стати ты так ведешь себя, Волкодав… тебя ведь Волкодавом зовут?
Венн отозвался безо всякой охоты:
– Может, и зовут.
На берегу суетился народ, с вновь причалившего парома осторожно выкатывали повозку, рядом приставали кожаные вельхские лодки. Воины выводили из воды устало отфыркивавшихся лошадей, одолевших Сивур. Волкодаву позарез нужны были Мал-Гона или Аптахар, но этим двоим предстояло переправиться еще нескоро. Поэтому венн на берег почти не смотрел. Он не сводил глаз с рослых елей, стеной обступивших прибрежную поляну.
– За что ты так не любишь боярина Лучезара? – спросил велиморец. – Он храбрый воин и к тому же родственник госпоже.
Волкодаву не хотелось на это отвечать, и он промолчал. Дунгорм же досадливо подумал, что галирадские витязи были не так уж неправы. Одно добро: свирепый и непочтительный венн действительно охранял государыню, как преданный пес.
– Зря ты думаешь, будто никто, кроме тебя, не хочет добра госпоже, – сказал Дунгорм и собрался уйти, но тут Волкодав быстро посмотрел на него и проворчал:
– Что там я думаю, это дело десятое. Просто, если бы я хотел убить кнесинку, я устроил бы здесь засаду. Дунгорм сердито хлопнул себя по колену:
– Засаду!.. Это верно, поезд богатый, но воинов!.. Да и кому бы?.. Уж не хочешь ли ты, Волкодав, показать, что не даром хлеб ешь?
При иных обстоятельствах Волкодав просто намертво замолчал бы и не стал дальше с ним разговаривать. Однако нынче ему было не до себя. И не до своей гордости. Вдобавок за время дороги он тоже присмотрелся к Дунгорму и понял: нарлак был далеко не глупец и искренне заботился о кнесинке. И потому Волкодав спросил его: