Волшебные одежды
Шрифт:
Странно — я помню только одну трапезу. Но мы должны были поесть и во второй раз, потому что там и заночевали. На самом деле, я помню, как сидела у подножия утеса, грелась на солнышке, глядела на две реки и ела — и все это происходило несколько раз, а не один. Однако же, как я ни стараюсь, я помню только одну трапезу у очага.
Хэрн с Утенком веселились вовсю. Они кувыркались, возились и боролись на груде покрывал. Наверное, я тоже возилась вместе с ними, но не все время. Я смотрела, как Робин танцует. В Шеллинге Робин часто танцевала, если у нее выдавалась свободная минутка, но она никогда не танцевала
Утенок тоже захотел научиться играть на свирели. Мы с Хэрном взвыли. Если бы вы слышали, как Утенок поет, вы бы нас поняли! Но Танамил послушно пошел и нарезал для Утенка тростника. Я помню, как летали его пальцы, когда он прорезал дырочки в стеблях тростника и связывал тростинки вместе. Он сделал мундштуки из тех кусочков стебля, где соединятся коленца — там сердцевина твердая. Потом он поставил пальцы Утенка на дырочки и велел тому дуть. Утенок подул. Ничего не произошло.
— Тишина! Слава богам! — воскликнул Хэрн.
— Попробуй сказать в свирель вот так вот: птехвх, — предложил Танамил.
— Птехвх! — сказал Утенок. Физиономия у него сделалась вся красная. А свирель издала всеми дудками одновременно помесь визга с лаем, как будто стадо свиней столкнулось со стаей собак. Мы просто попадали от смеха. Утенок сердито сверкнул на нас глазами и вышел через вторую дверь, ту, которая вела к красной реке. И вскоре мы услышали доносящиеся из тростников коротенькие, неуверенные мелодии.
Хэрн приподнял бровь и взглянул на меня.
— Вот это да! Я и не думал, что он знает хоть один мотив.
Танамил и Хэрна чему-то учил. Я помню, как они сидели на корточках, и Танамил что-то рисовал палочкой в пыли, а Хэрн кивал. А то они еще напрыгивали друг на друга и принимались бороться. Мне нравилось на это смотреть. Я дернула Танамила за руку, прямо как Робин, и сказала:
— Покажи и мне!
И он показал. Кое-что я просто не могла сделать, потому что я не такая сильная, как Хэрн, но зато Танамил показал мне, как использовать силу другого человека против него же. Наверное, если бы в тот момент туда вошел какой-нибудь взрослый враг — например, Звитт, — я могла бы швырнуть его на землю, а может, даже и и убить. Но я не уверена, что мне следует пользоваться этими знаниями. Я думаю о том, кто учил меня.
Зато Танамил научил меня двум вещам, которыми я пользуюсь. Я не помню, с чего вдруг речь зашла об этом, но я ему пожаловалась, что про многие слова не знаю, как их ткать. А Танамил сказал, что нет ничего дурного в том, чтобы составлять собственные узоры — только тогда обязательно надо объяснить другим, что они значат. Но еще он сказал:
— Ты всегда должна использовать правильный узор для обозначения Реки. Это важно.
И он показал
— Используй такую пряжу для самых важных мест твоей истории. Тогда эти фразы станут более выпуклыми и будут выделяться на ткани.
Я так и сделала в нескольких местах этой накидки. И меня вовсе не смущает, что этому меня научил Танамил. Главное, что оно работает.
Я спрашивала у Хэрна, что там такое Танамил ему объяснял, когда писал палочкой в пыли, но Хэрн мне не ответил.
Еще я помню, как Танамил пришел к нам, когда огонь плясал в очаге и его отсветы смешивались на потолке с пятнами солнечного света.
— У каждого из вас должен быть ко мне вопрос, — сказал Танамил. — Спрашивайте.
Сперва мы никак не могли придумать, что же такое спросить. Мне вспомнилось, как тетя Зара любила говорить: «Танакви, тебе следовало бы сказать мне одно словечко. Какое?» Я, конечно же, никогда не могла понять, что она имеет в виду, потому ничего и не говорила, и тетя Зара называла меня грубиянкой. Если бы она хоть раз сказала по-человечески: «Танакви, ты забыла сказать „пожалуйста“», — я бы сразу все поняла и сказала. Вот и с Танамилом получилось что-то в этом роде. Он хотел, чтобы мы сказали что-то определенное, и ему было совершенно ясно, что именно надо сказать. А вот нам не было ясно.
Первым заговорил Хэрн.
— Вы называете себя волшебником?
— В некотором смысле я действительно волшебник, — сказал Танамил, — но я себя так не именую.
И он повернулся к Утенку.
— Вы верите в Бессмертных? — спросил Утенок. Он очень старался, и видно было, что Утенок считает, будто он задал очень умный вопрос.
Танамила его вопрос позабавил. Он запрокинул голову и расхохотался.
— Не так, как вы, — ответил он. — Но они существуют.
Потом он, все еще посмеиваясь, повернулся ко мне.
На мгновение мне показалось, будто я знаю, какой вопрос он хочет услышать от меня, но потом это ощущение ушло.
— Нет-нет! — произнес Танамил. — Ты должна спросить о том, о чем тебе хочется спросить.
Это было ужасно похоже на слова тети Зары о том, что я должна говорить «пожалуйста» потому, что мне этого хочется. А кому этого хочется?
— Пожалуйста, — сказала я на всякий случай, но это было, конечно же, не то. И тогда я спросила: — Откуда вы?
Это был неправильный вопрос. Танамил снова рассмеялся.
— Полагаю, вы бы сказали, что я пришел с Черных гор.
Я окончательно перестала соображать, что к чему. Я же знала, что варвары пришли с моря. Пока я пыталсь хоть что-то сообразить, Танамил повернулся к Робин. И я не знаю, о чем его спросила Робин. Я знаю, что какой-то вопрос она задала, и я думаю, что это был правильный вопрос, и Танамил на него ответил, но я совершенно не помню, о чем у них шла речь. Утенок говорит, что я этого не помню потому, что Робин в этот момент там не было. Он говорит, что Танамил ходил и спрашивал каждого отдельно, и еще говорит, что я все перепутала, потому что это произошло в самом начале, как только мы туда пришли. Но я точно помню, что это было почти в самом конце, и так я и тку эту историю.