Волшебные одежды
Шрифт:
— Половодье приближается, — сказал Хэрн.
Тот, кто вырос у Реки, такие вещи просто чувствует.
— Угу, — согласилась я. — И на этот раз оно будет очень сильным.
Но прежде, чем мы успели сказать еще хоть слово, задняя дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Гулл. Он застыл, вцепившись в дверной косяк. Похоже, он плохо соображал, где он находится.
— Река! — сказал он. — Я чувствую Реку!
И он, спотыкаясь, заковылял к берегу. Я уже проятнула было руки, ловить его — потому что со стороны казалось, что Гулл сейчас пойдет прямо в воду. Но он остановился на берегу. Его
— Я слышу ее, — сказал он. — Она мне снилась. Половодье приближается!
И Гулл заплакал, совершенно беззвучно, как иногда плачет Робин. Слезы градом покатились по его лицу.
Я посмотрела на Хэрна, а Хэрн посмотрел на меня. Мы не знали, что делать. Тут из дома выскочила Робин и вцепилась в Гулла. И потащила его в дом, бросив на ходу:
— Я хочу уложить его в постель. Что-то мне не по себе.
— Половодье приближается, — сказала я.
— Знаю, — крикнула Родин через плечо. — Я его чувствую. Сейчас я загоню Утенка домой.
Она втолкнула Гулла внутрь и захлопнула дверь.
Мы с Хэрном потащили лодку наверх. Тащить ее было ужасно трудно — она здорово увязла в грязи. Хорошо, что Хэрн куда сильнее, чем кажется с виду. В конце концов нам удалось затащить лодку на самый верх склона. К этому времени тошнотворно зеленая вода уже принялась подниматься, и некоторые?волны были настолько высоки, что захлестывали выемку, в которой мы оставили лодку.
— Похоже, это половодье переплюнет все предыдущие, — сказал Хэрн. — Кажется, не стоит оставлять лодку здесь. Что скажешь?
— Угу, — согласилась я. — Давай лучше уберем ее в дровяной сарай.
Дровяной сарай у нас пристроен к дому, а дом стоит на возвышении. Хэрн застонал, но согласился со мной. Мы взяли последние оставшиеся поленья, сделали из них катки и так умудрились всего вдвоем вкатить тяжеленную лодку наверх. Мы уже подтащили лодку к сараю, когда дверь отворилась, и из сарая вышел Утенок.
— Что-то ты не сильно спешил, — сказала я.
— Извините, — сказал Утенок. — Мы укладывали Гулла в постель. Он сразу же заснул. На него просто смотреть страшно. По-моему, у него внутри ничего не осталось!
И Утенок расплакался. Хэрн ухватил меня за руку, и мы попытались обнять Утенка с двух сторон.
— Он поправится, — сказала я.
— Он поспит, и ему станет лучше, — добавил Хэрн.
А я подумала, что непонятно, кого мы с ним утешаем, Утенка или себя.
— Теперь Гулл у нас за старшего, — сказал Утенок и зарыдал еще сильнее. А я позавидовала мальчишкам: хорошо им, они могут плакать!
— Утенок, прекрати, — одернул его Хэрн. — Половодье началось. Самое сильное из всех. Нам надо попрятать вещи в сарай.
А Река с тихим шипением начала подниматься и разливаться. К вони, стоявшей с самой зимы, добавился новый запах, запах сырости. Но он все-таки был не такой противный. Я почувствовала, что земля у нас под ногами мелко подрагивает — из-за идущего издалека массивного потока.
— Я слышу, — сказал Утенок. — Я просто не выдержал. Я сейчас перестану.
И перестал — только еще какое-то время всхлипывал. Мы затащили лодку в сарай. Я сказала, что надо загнать сюда кур. Куры — занятные существа. Мозгов у них никаких, но при этом они откуда-то знают про половодье. Когда мы пошли их искать, оказалось, что они сидят на холме,
— Все равно она съест капусту, — сказал Утенок. — Вы только гляньте, как она на нее смотрит!
Мы стали убирать капусту с тех грядок, до которых корова могла дотянуться, и тут из дома вышла Родин.
— О, правильно! — сказала она. — Наберите-ка вы овощей, чтобы нам хоть на неделю хватило. А то, похоже, к завтрашнему дню наш огород затопит. Такого сильного половодья еще не бывало.
Мы надрали капусты и лука, и повыдергали последнюю морковь, и свалили это все в чулане, в котором Робин моет посуду. Но Робин сказала, чтобы мы подобрали овощи с пола и сложили на полки, потому что вода дойдет и сюда.
Робин — самая старшая из нас, и лучше всех знает Реку. Потому мы ее послушались. К тому времени, как мы управились с овощами, уже стемнело. Река негромко рокотала. Робин принялся доить корову, а я пошла взглянуть на Реку. Вода из зеленой сделалось коричневой, а течение стало сильнам, словно мускулы в ногах. Полоса грязи уже скрылась под водой. Я увидела, как под самым берегом из-под воды цепочкой поднимаются желтые пенящиеся пузырьки. Постепенно вода светлела и из коричневой превращалась в желтую. Так всегда бывает во время половодья — только сейчас вода почему-то была не такая, как всегда, а темно-желтая. Пахло землей — чистый, свежий запах, который всегда несет с собой половодье. Мне подумалось, что сейчас этот запах сильнее и резче, чем обычно.
— Да просто в горах, откуда течет Река, погода не такая, как всегда, только и того, — сердито сказал Хэрн. — Может, разбудить Гулла и дать ему молока?
Гулл спал так крепко, что разбудить его нам не удалось. Потому мы оставили его в покое и поужинали сами. Нас обуревало какое-то странное чувство: с одной стороны, рокот Реки вызывал возбуждение, а с другой, мы чувствовали себя несчастными. Нам захотелось чего-нибудь сладкого. Когда мы получили сладкое, нам захотелось соленого. Мы попытались уговорить Робин приготовить что-нибудь из соленой форели — и тут послышался какой-то странный звук. Мы умолкли и прислушались. Сперва мы не услышали ничего, кроме гула и рокота Реки. А потом стало ясно, что кто-то скребется в заднюю дверь — именно скребется, а не стучится.
— Я схожу гляну, — сказал Хэрн. И отправился к задней двери, прихватив по дороге тесак.
За дверью обнаружился дядя Кестрел. Он прижал палец к губам, призывая к молчанию. Мы развернулись и уставились на него. Дядя, хромая, вошел. Сейчас он выглядел куда аккуратнее, чем во время первого визита, но все равно дрожал.
— Я уж думал, что к нам заявился какой-нибудь варвар, — сказал Хэрн.
— Самая компания для вас, — сказал дядя Кестрел и улыбнулся. Он взял у Робин из рук пирожок с вареньем, и сказал: «Спасибо, золотце», — но теперь это и выглядело, и звучало как-то неестественно. Видно было, что он чего-то боится.