Волшебные узоры
Шрифт:
А потом — очень скоро — братья обнаружили, что ждут его нечастых визитов, что с ним далеко не скучно и словно бы не так беззащитно на свете. О себе Сергей Филиппович говорил мало и с горечью: был художником, успеха не добился, сменил множество профессий, долго жил в северных краях, подробности когда-нибудь после… Ребята подозревали, что он сидел, но в их представлении сидеть он мог только «за политику», а это добавляло уважения.
— Смотрю я на тебя, Игнаша, и будто себя в молодости вижу. Тоже без отца, тоже без порток, в башке планов вагон, а что впереди — неизвестно…
Когда
— Почему вы бросили живопись, Сергей Филиппович? — спросил он.
— Молодой был, жадный до жизни. А чистым искусством сыт не будешь. Да и что за искусство было? Меня с приятелем пригрел один тогдашний мэтр, — он желчно скривился. — Приятель сапоги писал, я — погоны и пуговицы. Поточным методом… Приятель ныне член Союза. А у меня смирения не хватило. И пошло носить…
— Жалко. У вас ведь глаз есть.
— Был. Много чего было. Был талант — погиб. Была любовь, и тоже… не осилил. Трудно все складывалось. У нее был муж, ребенок. Разводов тогда не давали… Да что говорить!
Афоня уже некоторое время беспокойно ерзал, наконец поднялся:
— Извините, я…
— Валяй. Вон туда, по коридорчику, — Сергей Филиппович проводил его отеческим взглядом: дойдет ли? Порядок, дойдет. И придвинулся к Игнату: — Давай о тебе. Перед тобой сейчас выбор. Поедешь по распределению на чертовы кулички, станешь рисовать этикетки для халвы. Женишься с тоски на какой-нибудь провинциалочке, пацанята пойдут, — и рубанул: — Все! С тобой покончено! А ты истинный художник. Тебе нужны условия, свобода.
Прав старик. Игнат сам себе твердил это сотни раз, но…
— Пока я тут добьюсь условий, — сказал он, — мы с Афоней усохнем. Вы представляете себе наше, так сказать, материальное положение? Пенсия на Афоню, плюс моя стипендия. Иногда халтура по части халвы. Сколько можно так существовать? Уже вот тут! — провел он горлу.
Официант принес обещанные филе. Переждав его возню, Сергей Филиппович продолжал:
— А про брата ты подумал? Ему надо в институт, а ты в глушь потянешь. Комнату в Москве потеряешь.
И это все правильно. Только зачем старик душу растравляет? Мелькнула бредовая мысль: вдруг предложит оставить на него Афоню, отработать по распределению и вернуться? Но нет.
— Нельзя уезжать, Игнат. Нельзя! Я постараюсь что-нибудь устроить.
Афоня вернулся повеселевший, любовно обозрел свою тарелку.
— Ого, какой кусище! С волками жить, — отвесил он поклон в сторону Сергея Филипповича, — по-волчьи питаться! — и основательно принялся за мясо. — А куда вы хотите Игната устроить, Сергей Филиппович?
— Если все пойдет, как я задумал… если получится… — он погладил папку с гравюрами, — славы не обещаю, а деньги будут. Выпьем за успех.
После этой рюмки разговор потек уже вразброд, о
— А кто же все-таки вашего знакомого пырнул? — вспомнил Сергей Филиппович между прочим. — Никаких следов?
Афоня покрутил в воздухе вилкой, капая соусом на скатерть.
— Весь дом переворошили. У нас с Игнатом целый угрозыск сидел. Здорово мы с ними потолковали!.. Как считаете, найдут того бандюгу или нет?
Сергей Филиппович скомкал в горсти салфетку, отвернулся.
В отключке старик, перебрал малость — снисходительно определил Игнат.
Но запоздалый ответ Сергея Филипповича прозвучал трезво и язвительно:
— Чтобы найти, надо мно-ого извилин иметь. Если бы Шерлок Холмс, а то дядя Степа-милиционер. У него больше спинной мозг развит… — требовательным взмахом руки он подозвал официанта: — Кофе и мороженое!
К протоколу с места происшествия в деле ничего существенного не прибавилось. А шел понедельник, третьи сутки. Серов был плох, недоступен для расспросов, друзья его разводили руками в недоумении, оставалось рассчитывать на себя да на удачу.
Пал Палыч и Томин из ничего лепили версии — зародыши версий.
— Служебные отношения.
Отрицательное движение головой.
Томин зачеркнул строку в блокноте.
— Грабеж.
— Перерыл за полгода…
— Рубим?
— Это будет сплеча.
— Ладно, рисую вопрос.
Версия «на почве служебных отношений», в которую оба изначально не верили, отняла четыре часа на кабельном заводе, где Серов работал. «С целью грабежа» сожрала у Пал Палыча все воскресенье: искал в сводках что-то похожее по почерку. Не нашел. Да и карманы не обчищены. Но мало ли… нес, может быть, бутылку. И за бутылку случалось.
— На почве ревности, — Томин перекинул Пал Палычу письмо.
Кратко и не вполне грамотно Серову сулили, что он «получит» за какую-то Светку. Дата десятидневной давности.
Зазвонил телефон.
— Да, Зиночка. Разумеется, тебе всегда рад, — сказал Знаменский.
— Ну, если полный идиот… — вложил он письмо в конверт.
Только идиот, намереваясь убить соперника, будет извещать его по почте и ставить на конверте обратный адрес.
— Из хулиганских побуждений.
Томин в ответ вздохнул. Понимай — никто не проклюнулся.
Да, тут самое неподъемное, жди чего хочешь… Когда Знаменский еще начинал работать, для следствия вопросы «за что?», «для чего?» — при нападении на человека — стояли как самые главные, ключевые. Но год от года снижалась цена жизни — чужой жизни. На нее замахивались уже просто так: от скуки, минутного раздражения, оттого, что не понравился встречный прохожий или не дал закурить. В городе и во всей стране менялся климат. Плодились не видевшие цели и смысла равнодушные, те, кому все до лампочки. И плодились безмотивные преступления, где вместо причины срабатывает любой побудительный толчок. Сосед убил соседа по квартире после матча — болели за разные команды. Зверски убил. А почему это вспомнилось? — подумал Знаменский. Да, Серов тоже был на футболе… из чего ни черта не вытекает.