Волшебный корабль
Шрифт:
Подобного абсурда Кеннит давно уже не слыхал. На некоторое время он форменным образом утратил дар речи… За него высказался талисман.
— Капитан Кеннит, — сказал он, — временами бывает попросту бессердечной свиньей. Но, уверяю тебя, я понимаю: то, что ты сделала, ты сделала ради моего спасения. И я благодарю тебя за это деяние.
Тут Кеннит заново онемел — на сей раз от ярости и потрясения: да как осмелилась негодная деревяшка вот так выдать себя постороннему! Он поспешно накрыл талисман ладонью… маленькие острые зубки немедленно впились в его тело. Кеннит отдернул руку, ахнув от неожиданной
— Я понимаю, — выговорила она хрипло. — Каждому поневоле приходится играть то одну роль, то другую… Наверное, так нужно, чтобы временами капитан Кеннит оказывался бессердечной свиньей. — Она пожала плечами и попробовала улыбнуться: — Но к тому Кенниту, которого я знаю… к тому Кенниту, который мой… я этого не отношу.
Нос у нее покраснел, в мокрые глаза тошно было смотреть. Но что самое скверное — она, кажется, поверила, что он вправду благодарил ее за то, что она ему ногу оттяпала!.. Мысленно он проклял и небеса, и поганый талисман. Оставалось только цепляться за соломинку надежды, что Этта вообразила, будто он сам произнес слова благодарности.
— Ладно, хватит об этом, — сказал он поспешно. — Давай, делай с моим обрубком что там положено…
Вода, которой она принялась размачивать повязку, была теплой, примерно как кровь. Кеннит почти ничего не чувствовал… пока Этта не начала аккуратно снимать с раны слои корпии и полотна. Тут он отвернулся — и так сосредоточил взгляд на стене, что по краям зрения все начало расплываться. Пот лил с него градом… Вошедшего Соркора он заметил, только когда тот протянул ему раскупоренную бутылку бренди.
— А стакан? — возмутился Кеннит.
Соркор трудно сглотнул:
— Твоя нога, кэп… Я уж подумал — скорей надо, что на стакан время тратить…
Не произнеси Соркор этих слов, Кенниту, может, и удалось бы избавиться от созерцания своей раны. Но, покуда моряк неуклюже возился в стенном шкафу, разыскивая подходящий стакан, Кеннит волей-неволей опустил глаза и посмотрел туда, где совсем недавно находилась его нога — здоровая, сильная, мускулистая…
Тут оказалось, что полного потрясения он еще не испытал. Одно дело — моток тряпок, перепачканных кровью. И совсем другое — жуткое месиво разодранной, разжеванной плоти… Ко всему прочему, рана выглядела еще и обваренной. Кеннита затошнило, он ощутил во рту вкус желчи и кое-как проглотил ее, уберегая себя хотя бы от этого унижения. Соркор протянул ему стакан с бренди… Рука старпома дрожала. Это трудно было понять: многоопытному пирату доводилось в боях наносить врагам гораздо худшие раны. Что же его так потрясло?… Кеннит взял стакан и залпом проглотил бренди. Потом перевел дух… И подумал, что его знаменитое везение, хоть и издевательским образом, но все-таки продолжалось. Его шлюха по крайней мере оказалась сведущей лекаркой…
Но и этого слабенького утешения его тут же лишили.
— Дело плохо, — тихо сказала Соркору Этта. — Надо его к целителю. И как можно быстрее.
Кеннит вдохнул и выдохнул три раза, считая движения. Потом ткнул стаканом в сторону Соркора, но, когда тот попытался налить, — взял у него всю бутылку. Глоток. Три вдоха-выдоха. Еще глоток. Три вдоха-выдоха… «Пора. Вот теперь — пора».
Он снова приподнялся
— Где моя вода для мытья? — осведомился он спокойно — Надоело мне тут сидеть и дышать собственной вонью. Погоди с перевязкой, Этта, пока я не вымоюсь. Достань чистую одежду и приготовь свежие простыни для постели. Я желаю вымыться и одеться, а потом допросить пленника.
Соркор покосился на Этту и негромко ответил:
— Со всем уважением, кэп… но позволю себе заметить, что слепой все равно не заметит, одет ты или нет.
Кеннит смотрел ему прямо в глаза:
— Кто этот пленник?
— Капитан «Сигерны»… Рефтом зовут. Этта нас заставила выловить его из воды.
— Но он не был ослеплен, пока шел бой. И в воду упал, сколь мне помнится, целым!
— Так точно, кэп. — Соркор опять покосился на Этту и сглотнул. «Вот, значит, как. Вот, значит, откуда то почтение и опаска, которыми мой старпом проникся по отношению к моей шлюхе. Забавно… почти…» Соркор, значит, усматривал разницу между тем, чтобы увечить человека в бою — и чтобы потом шлюха пытала пленного. А Кеннит и не знал раньше, что его забубенный старпом такие тонкости различал.
— Слепец, может, и не заметит, но мне самому не все равно, — заметил капитан. — Короче, исполняйте! Живо!
Как бы в ответ на эти слова, в дверь постучали, и Соркор впустил юнгу Опала, принесшего два ведра горячей воды. От них шел пар. Юнга поставил их на пол. Он не посмел даже глянуть на Кеннита, не то что обратиться к нему.
— Господин Соркор, — шепнул он на ухо старпому, — эти, с музыкой… они типа хотят спеть и сыграть на палубе для нашего капитана… Они сказали, я должен… э-э-э… типа «испросить твоего милостивого соизволения». И еще… — юноша усердно морщил лоб, силясь правильно вспомнить мудреное выражение, — они хотят… э-э-э… типа «выразить почтительнейшую благодарность»… или что-то навроде…
Кеннит ощутил шевеление у запястья. Опустил глаза и посмотрел на талисман, благо это оказалось удобно — он сидел скрестив руки на груди, и никто не мог подсмотреть. Талисман изо всех сил корчил рожи, призывая Кеннита высказать то самое «милостивое соизволение». Похоже, маленький деревянный гаденыш вправду вообразил, будто Кенниту необходим был его совет! Он даже пытался губами изобразить какие-то слова…
— Кэп? — почтительно вставил Соркор.
Кеннит притворился, будто чешет в голове: так ему удалось поднести талисман к самому уху и услышать: «Король должен милостиво принимать изъявления благодарных подданных. Отвергнутые подарки ожесточают сердца…»
И Кеннит решил считать это хорошим советом. Невзирая на личность советчика.
— Скажи им, что это доставит мне величайшее удовольствие, — обратился Кеннит к Опалу. — Жизнь мне выпала суровая, но я отнюдь не чужд изящных искусств!
— Кэп!.. — восхищенно задохнулся юнец. И кивнул, сияя от гордости за своего капитана. «Вот это да! Ему змей ногу оттяпал — а он об искусстве!» — Всенепременно скажу им, господин капитан! Суровая жизнь! Изящные искусства! Все так и скажу!
И ринулся вон, повторяя на бегу, чтобы не забыть: «Не чужд… суровая… изящных искусств…»