Вор
Шрифт:
— Потому что ты ностальгирующий дурак, который так долго отходил от прошлого, что женился на другой.
— Ты права. Я дурак. Но, как ты заметила, дурак, который никогда не отпустит тебя.
— Отпусти.
Я качаю головой.
— Неа. В этот раз ты нашла меня, помнишь?
Она немного краснеет.
— Скажи, почему ты позвонила мне.
— А кого ещё я знаю?
— Например, своего мужа.
Она оглядывается.
— Ладно, — наконец, говорит она. — Я испугалась. Ты был первый,
— Потому что…
— Черт побери, Калеб! — она ударяет кулаком по столу, от чего ваза с фруктами подпрыгивает.
— Потому что… — снова говорю я. Неужели она думает, что напугает меня своей маленькой истерикой? Только самую малость.
— Ты всегда хочешь всё обсудить.
— Дело не в том, что я хочу поболтать. Проблема в недостатке общения.
— Тебе стоило бы стать психиатром.
— Знаю. Не меняй тему разговора.
Она кусает ноготь на большом пальце.
— Потому что ты — мое укрытие. Я иду к тебе, когда в замешательстве.
Мой язык немеет, заплетается. Что я должен на это ответить? Это настолько неожиданно. Может, опять поругаться. Или снова всё отрицать.
А потом у меня съезжает крыша. Я действительно схожу с ума. От того, как сильно хочу её и мечтаю, чтобы она призналась, что тоже меня хочет.
Меряю шагами кухню, сцепив руки за затылке. Хочется по чему-нибудь ударить. Бросить стул в стеклянный шкаф. Внезапно я останавливаюсь и смотрю на нее.
— Ты уходишь от него, Оливия. Уходишь, или это конец.
— Это. Конец. ЧЕГО? — она перегибается через стол, растопырив пальцы от злости. — У нас никогда не было начала, или середины, или чертовой минуты, чтобы побыть влюбленными. Ты думаешь, я этого хочу? Он не сделал ничего плохого!
— Вранье! Он женился на тебе, хотя знал, что ты влюблена в меня.
Она отклоняется и выглядит неуверенно. Я наблюдаю, как она ходит по кухне, положив одну руку на голову, а другую — на бедро. Когда она останавливается и смотрит на меня, на её лице искаженная гримаса.
— Я люблю его.
Я пересекаю кухню за две секунды. Хватаю её за руку, чтобы она не смогла убежать и наклоняюсь, чтобы наши лица находились на одном уровне. Мой голос больше похож на рычание какого-то животного.
— Больше, чем меня?
Её глаза перестают пылать, и она пытается отвернуться.
Я трясу её.
— Больше, чем меня?
— Я никого не люблю больше тебя.
Мои пальцы сильнее сжимают её руку.
— Тогда почему мы играем в эти глупые игры?
Она вырывает руку, её глаза полыхают.
— Ты бросил меня в Риме! — она отталкивает меня. — Ты бросил меня ради этой рыжеволосой суки. Ты знаешь, как это больно? Я пришла рассказать тебе о моих чувствах, а ты просто прошёл мимо.
Оливия редко показывает свою боль. Это так непривычно, что даже не знаю, как мне реагировать.
— Она была не в себе. Её сестра застрелилась. Она проглотила банку
Она идет к раковине, берет стакан, наполняет его водой, делает глоток и швыряет мне в голову. Я уворачиваюсь, и он ударяется о стену, разбившись на тысячи кусочков. Смотрю на стену, куда пришелся удар, а затем перевожу взгляд на Оливию.
— Моё сотрясение не решит проблему.
— Ты был трусом. Поговори ты со мной тогда в музыкальном магазинчике, не солгав ни разу, мы бы сейчас здесь не стояли.
Её плечи, секунду назад напряженные, обмякли. Всхлип срывается с её губ. Она пытается приглушить его рукой, но слишком поздно.
— Ты женился… у тебя родился ребенок… — её слезы текут ручьем, смешиваясь с тушью и оставляя черные полосы на щеках. — Ты собирался жениться на мне. Это должен был быть мой ребенок, — она падает на диван и обхватывает себя руками.
Её крошечное тело содрогается от рыданий. Волосы падают каскадом на лицо, и она специально наклоняет голову, чтобы не было видно слез.
Я подхожу к ней. Поднимаю и усаживаю на столешницу так, что теперь мы смотрим друг другу в глаза. Она пытается спрятаться за волосами. Они длиной практически до талии, как тогда, когда мы впервые встретились. Я разделяю волосы на три части.
— Это странно, что я знаю, как плести косичку?
Она смеется сквозь слезы и наблюдает за мной. Закрепляю косичку резинкой и перекидываю через плечо. Теперь я могу видеть её.
Ее голос дрожит, когда она начинает говорить.
— Ненавижу, что ты всегда шутишь, когда я пытаюсь пожалеть себя.
— Ненавижу, что я всегда довожу тебя до слез, — я вывожу маленькие круги на её запястье. Хочу ещё к ней прикоснуться, но знаю, что не должен этого делать.
— Герцогиня, это была не твоя вина. Моя. Я подумал, что если бы мы начали всё с чистого листа... — мой голос обрывается, потому что нет никакого чистого листа. Теперь я это понимаю. Ты просто стираешь все старое и начинаешь рисовать заново. Я целую её запястье. — Позволь мне носить тебя на руках. Я никогда не дам тебе коснуться земли. Я был создан для того, чтобы носить тебя, Оливия. Ты чертовски тяжелая со всеми твоими заморочками и чувством вины. Но я это выдержу. Потому что люблю тебя.
Она прижимает мизинец к губам, словно пытаясь сдержать слова. Это новый Оливиазм. Мне нравится. Я убираю мизинец от губ, переплетая её пальцы со своими. Боже, сколько времени прошло с тех пор, когда я в последний раз держал её за руку? Чувствую себя маленьким мальчиком. И пытаюсь сдержать улыбку, которая появляется на моем лице.
— Расскажи мне, — прошу я. — Питер Пэн...