Ворон - Воронель

Воронель Нина Абрамовна

Может быть, не закрыты для нее и другие жанры — помнится, были у нее интересные драматургические опыты. Они тоже, я думаю, заслуживают внимания.

Отрывок из письма, написанного в лагере.

Мордовия, Потьма, поселок Озерный.

Юлий Даниэль

1969 г.

* * *

Я не хочу опять вернуться в детство Не потому, что в тучах грозовых Вершилось историческое действо В тридцатых, а потом — в сороковых. Я не хочу опять вернуться в юность Не потому, что в пятьдесят втором История испуганно запнулась О грубо приготовленный погром, Не потому, что свет шестидесятых Мне чем-нибудь дороже и милей, Не потому, что мой земной достаток Надежно привязал меня к земле. Я просто не желаю возвращаться К тому, что не забыто навсегда: К мучительному

ожиданью счастья, К тревожному неверию в себя, К разладу между смехом и слезами И к вечерам, заполненным тоской, И к первому моменту осознанья Великой разобщенности людской. И я боюсь, что той, одной из тыщи, Дороги не увидит мой двойник, Что он по возвращеньи не отыщет Ни бед моих, ни радостей моих. 1967

* * *

Запахи детства еще не забыты: Лагерем пахнет в дождливом лесу, Мокрой подушкою пахнут обиды, Пахнет детсадом картофельный суп. Горести детства еще не забыты: Книжки стремятся к плохому концу, Щиплется йод на коленках разбитых, Злые веснушки торчат на носу. Промахи детства еще не забыты: Сладкие промахи первой любви, Горькие промахи самозащиты, Трудные счеты с другими людьми. Бродит под окнами близкая старость, Чертит морщинки смелей и смелей, Но неотступное детство осталось, Как часовой, возле двери моей. Люди привыкли считать меня взрослой, А для меня, как в забытой игре, Так же звучат напряженной угрозой Крики мальчишек в соседнем дворе. Так же страшусь я их звонкой погони, Так же поспешен мой след на снегу, — Будто сквозь все эти долгие годы С легким портфелем я в школу бегу… 1966–1969

* * *

С моим житьем, поспешным и тряпичным, С моим бытьем, похожим на других, Не вяжется стихов моих трагичность И подлинность пророческая их. Ни мелкости земных моих истоков, Ни вздорности житейских пустяков Отнюдь не соответствует жестокость И ярость мной написанных стихов. И нет во мне пророческого дара, И нет во мне священного огня, И все-таки я знаю, что недаром Стихи мои исходят от меня. Мне нечего стыдиться и гордиться, Хоть все мои приметы налицо: Я — Зеркало, в которое глядится Всеведущего времени лицо! И вопреки моим задачам скромным, Все явственней с годами становясь, В стихах рыдают отзвуки погромов, С историей налаживая связь. 1970–1971

К началу грозы

Хотела бы знать я, к чему этот шум, О чем это капли по лужам судачат? Хотела бы знать я, на кой это шут Большой разговор не ко времени начат? Ведь ясно, что серые листья ветлы Не станут вникать в этот шепот крамольный, Ведь ясно, что молнии слишком светлы, И слишком черна темнота после молний. Ведь ясно, что ветер вмешается в спор, Что ветер неистов и безрассуден, А эта гроза — не игра и не спорт, И с ветром никто нас потом не рассудит. Ведь ясно, что тучи куда-то спешат, Деревья кивают и нашим, и вашим… Ах, лучше отложим решительный шаг: Детали обсудим и сроки увяжем! Ведь ясно, что небо раскрылось до дна: Все слишком стремительно, слишком внезапно… Нет, с этой грозой я не справлюсь одна, Давай ее лучше отложим до завтра! 1963

Папоротник I

Формальной логики законы Неприменимы в октябре: В преддверье смерти незаконны Все построенья о добре. По золоту листов последних Рисует осень серебром, А предприимчивый наследник Уже приходит за добром. И незаметно, неустанно Ноябрь готовится к зиме: Он прячет реки в ледоставы, Он прячет семена в земле. Пока декабрь одержимый Готовит ветры для войны, Он папоротника пружины В земле заводит до весны. И, полные стремлений мирных Служить началом для начал, Они лежат в земле, как мины, И снег взрыхляют по ночам. И ждут назначенного часа В кустах ольхи и бузины, Чтобы взорваться и начаться, И продолжаться до зимы! 1964

Юлику

Даниэлю

Папоротник II

К семи чудесам прейскуранта Непросто добавить восьмое: Зарытые в землю таланты Не прорастут и весною. О рыцарь гордыни ранимой! Не бойся нескромного взгляда: Земля охраняет ревниво Священную тайну вклада. Земля не допустит огласки. Лишь в ночь на Ивана Купала Она согрешит без оглядки, Ошибку твою искупая: Державно нарушит законы Опушек, тропинок и просек И в папоротник зеленый Цветок огнелистый подбросит. И ночь торжеством озарится, Чтоб яростно тлеть до восхода Над кладом, пугливо зарытым Без всякой надежды на всходы. 1964

Предчувствие погрома

Когда я напрасно считаю до ста, И бред мой теряет границы, Когда я скольжу по поверхности сна, И мир начинает двоиться, Я вижу, как прет по Арбату погром, Угаром сердца исковеркав, И я проверяю друзей не добром, А грубой и горькой проверкой. Я в страхе толкаю тяжелую дверь И слушаю гомон погони, Я жму на звонок, — не минута, не две, А жизнь пролетает в агонии. Но вот из-за двери спешат голоса, Мелькают знакомые лица… Я вижу, как страх, округляя глаза, На бледных губах шевелится, Тогда я спешу повернуться спиной И выскочить вон из подъезда… Такого еще не случалось со мной И будет ли так — неизвестно. И сон этот странный — как будто не мой, И день выползает из мрака, На лицах друзей оставляя клеймо Того, нереального, страха. 1964

Монолог Христа

Вы были правы, — если верить силе, — Когда меня распяли на три дня… Хоть суждено мне жизнь прожить в России. Россия не похожа на меня. Когда меня наутро воскресили, Вы мне на раны пролили елей… Хоть суждено мне жизнь прожить в России, Благодаренье Богу, я — еврей, Вы сочинили истины простые, Чтоб все грехи перемолоть в муку… Хоть суждено мне жизнь прожить в России, Я все равно простить вас не могу. Вы мне не раз за казнь мою грозили И наново казнили много раз… Хоть суждено мне жизнь прожить в России, Я все равно не отрекусь от вас. Я и не жду, чтоб вы меня простили За все, что вы мне сделали со зла… Хоть суждено мне жизнь прожить в России, Она навеки в сердце мне вросла. 1966

Игарка

I

Город Игарка, почти что Егорка: Тридцать домишек сбегают с пригорка. Тридцать домишек, — и вот вам Игарка: Нет ни кино, ни бассейна, ни парка. Город Игарка, в грядущее веха, Гордое чудо двадцатого века. Гулкий, как новый кленовый бочонок, Город сезонников и заключенных, — Вечные льдины в подземной копилке, А надо льдами в полметра опилки. Только у мола, у пристани голой Замерли атомные ледоколы, Да корабли иноземных флотилий Молча у пристани голой застыли. Шепчет им сонно волна Енисея, Сколь удивительна матерь Расея. 1964

II

Я виновата в пожаре Игарки, Хоть не бросала окурка в опилки, Спичек не жгла в деревянной хибарке И не курила на лесопилке. Бревна при мне под навесом лежали, Пламя не кралось по ним воровато, И все-таки я виновата в пожаре, Не делом, а помыслом виновата. Мысленно я пробиралась во мраке, Чутко послушная злому прозренью, И поджигала кривые бараки, И выжигала проклятую землю. Таяли льды, и корежило пламя Кости погибших и погребенных, Пламя ворочалось на пилораме И выстригало дома под гребенку. Пламя гуляло по гулким настилам И деловито по доскам плясало, А я не гасила его, не гасила, И ничего из огня не спасала. Я никого не брала на поруки, И, окончательно пепел рассея, Я омывала горячие руки В зеленоватой воде Енисея. 1964