Ворон
Шрифт:
Я уже рассказывал, что у меня в магазине лежит стопка рукописей и что мне до сих пор не удалось их издать?
Уже на протяжении многих лет я рассылаю их по различным издательствам, но каждый раз получаю один и тот же ответ: «Вы написали интересное произведение, но оно нам не подходит».
Я терпелив, мое время еще придет.
Свои рукописи я храню здесь же, в кладовой, в шкафу между тюками с кофе, и терпеливо жду, так же как ждут мои слова и предложения. Я терпеливо жду, так же как старый персидский шах, который в начале прошлого века посетил Амстердам и написал об этом в дневнике.
Он пишет:
Амстердам — красивый город, там чистые улицы, дома нагромождены друг на друга, словно коробки из-под печенья, кажется, будто город построен детьми. Король Нидерландов болен, у него есть маленькая дочь. Когда он умрет, она станет его наследницей. Если бы такое было возможно у нас, то нашим преемником была бы названа наша дочь Тадж Олсултан.
Мы ехали в каретах по городу. На улицах вдоль проезжей части стояло очень много людей, которые пришли посмотреть на нас. Мы видели много красивых женщин, по-моему, в этой стране нет некрасивых женщин.
Люди еще ни разу не видели перса, уж не говоря о персидском шахе. Они толкались, пытаясь протиснуться поближе к проезжей части, махали нам, а некоторые дамы даже посылали нам воздушные поцелуи. Мы испытывали из-за этого чувство неловкости, но нам было приятно.
Мы остановились в замечательной гостинице на берегу канала, она была очень чистой, и мы там хорошо выспались. Эти голландцы — цивилизованные люди.
20. Мечта
Сегодня целый день идет проливной дождь, в магазине не было почти ни одного клиента. Я пытаюсь описать дождь в письме иранскому товарищу, оставшемуся на родине. Но у меня нет подходящих слов. Поэтому я перевожу на персидский стихотворение Я. К. Блума. Потому что только настоящий нидерландский поэт может описать эту погоду:
Ноябрь пришел, а с ним ненастье, Вновь осень, ливень день-деньской, И сердце, что боится грусти, Сжимает болью и тоской. Всегда ноябрь, Всегда боязнь и грусть.Закончив письмо, я, пользуясь отсутствием клиентов, продолжаю свой рассказ.
Я точно не знаю, сколько прошло времени с того момента, как наша семья воссоединилась, но вскоре мне вновь начали сниться кошмары. Меня больше ничего не радовало, и я стал раздражительным. Писать тоже больше не получалось, у меня болели глаза и голова, я стал агрессивным.
Выяснения отношений дома проходили все более бурно. Я чувствовал, что теряю контроль над собой. Однажды вечером чуть не дошло до драки. Я ушел, хлопнув дверью.
На улице было холодно, лужи подмерзли, я пошел к дамбе. Меня остановили двое полицейских на мотоциклах.
— Что ты тут делаешь среди ночи? — спросил один из них.
— Я гуляю.
— Неподходящее время для прогулок. Иди-ка ты домой, — сказал другой дружелюбно.
— Я не хочу домой, — ответил я.
—
— Я боюсь.
— Чего ты боишься?
— Своих рук.
— Почему ты боишься своих рук?
Я промолчал. Свет от его карманного фонаря упал мне на лицо. Первый полицейский что-то передал в участок по пейджерной связи. Оказалось, что он попросил прислать полицейскую машину, чтобы доставить меня в пункт Армии спасения.
В большом зале было полно бродяг. Ночь обещала быть холодной, и потому там поставили дополнительные кровати.
Я ночевал там целую неделю.
Казалось, что Армия спасения — это последнее пристанище для таких, как я. Я бесконечно уважаю тех, кто там работает, это достойные люди, они предоставили мне возможность подумать. Я был в состоянии содержать семью, работать, учиться, заниматься творчеством и осмысливать прошлое, мне нужно было только найти иной подход. На седьмой день я уже знал, что мне делать.
Я подал заявление об уходе с работы.
— Почему? — спросил начальник производства. — Если ты останешься, я устрою тебя на лучшую должность.
— Нет, спасибо, мое будущее связано с другим.
Я попрощался с ним и отправился дальше в кабинет американского представителя. Обычно простым сотрудникам нельзя было заходить в руководящий отдел. Если возникала такая необходимость, то проблему нужно было решать с непосредственным начальником. Но я уже больше там не работал.
— Come in! — сказал американец.
Он был моим ровесником и уже однажды сталкивался со мной в отделе производства.
— Что я могу для тебя сделать? — спросил он по-английски.
Я сообщил ему, что уволился, и сказал:
— Вы бы не могли позволить мне время от времени делать закупки в отделе отбракованной продукции?
— Отбракованной продукции? — спросил он с удивлением.
— У меня есть идея.
— Идея, связанная с отбракованной продукцией?
— Нет, с мечтой о нидерландской литературе.
— What are you talking about? — сказал он с улыбкой.
Я поделился с ним своими планами на будущее.
Американец помог мне осуществить то, что казалось нереальным. По опыту я знал, что во время проверки часть кофейных зерен отбраковывалась. Такой продукт не мог напрямую поступить в широкую продажу. Зачастую с таким кофе все было в порядке, но всегда существовал риск, что его качество было ниже принятых стандартов. В этом случае кофейные зерна попадали на склад «отбракованной продукции» и продавались по заниженной цене частным поставщикам.
У меня на родине подобные товары мелкие торговцы сбывали в сельской местности. В Нидерландах такие продукты попадают на рынки. Там можно купить в полцены шампуни, мыло, духи и зубную пасту известных марок.
Так было и с кофе. Я знал, что с ним все в порядке. Кофейные зерна, получавшие при обжарке чуть более темный оттенок, придавали особый аромат и делали напиток вкуснее и насыщеннее, чем обычно. Критерии отбора соответствовали американским стандартам. У американцев свои требования к кофе, в который они добавляют много карамели, шоколада и сахара, так что от оригинального вкуса ничего не остается.