Ворон
Шрифт:
Как часто забилось сердце Лиэля! — ведь, лебедей он любил больше иных птиц; любовался на них, как на созданий высших и никогда бы не посмел направить стрелу, в эту величественную, неземную красу. И теперь лебеди услышали, как забилось его сердце; увидели, как заблистали слезы.
— Милые, милые мои лебеди. Пожалуйста, не бойтесь меня. Ах, как хотел бы я сделать вам добро. Если бы вы позволили, я залечил бы крыло вашего брата — я знаю коренья, в которых великая сила — за три дня крыло срастется, и… он сможет лететь вместе с вами. — тут по щеке его покатилась слеза.
Конечно, лебеди согласились на такое предложение.
Скоро подействовало леченье Лиэля — и прекрасная птица только и ждала, когда наберутся силой ее крылья. Теперь Лиэль часто спрашивал о полетах, и о дальней земле, а лебедь вдохновенно ему рассказывал. И вот настал третий день — шуршал за распахнутом окном, ковер из палых листьев; сидели на нем одиннадцать лебедей, ждали излеченного своего брата. А тот сидел, плавно изогнув свою шею рядом с Лиэлем и говорил:
— Я хочу отблагодарить тебя, только вот не знаю, как.
— Одного лишь хочу я! — с пылом, громко выкрикнул юноша. — Лететь вместе с вами! Ах, вот кабы, можно было до следующей весны обменяться нам телами…
— Достойная просьба. — молвил лебедь. — …Хорошо же — исполним ее.
Лиэль вышел во двор, а лебеди закружились вокруг него. Все быстрее и быстрее становился этот хоровод; вот уж и не видно ничего, кроме стремительных белых крыльев — юноша не мог устоять на месте, и он тоже влился в этот круг; да тут и почувствовал, что есть у него крылья, что летит он! Вот взмыл он в небо, да мельком увидел, свое прежнее тело, в которым жил теперь дух лебедя — он печальными глазами следил ему вослед…
А что может сравниться с чувством полета?! Лиэль и кричал, и пел от восторга; и, казалось ему теперь не мыслимым, что можно опустится на землю, и медленно идти по ней ногами — впереди всех лебедей летел он, да стремился он все выше подняться. Целый день провели в полете, а, когда наступила ночь, и время сна, совсем не хотел он к земле опускаться… И ночью, когда братья его спали, он кружил над ними; и поднимался так высоко к звездам, как только мог. Но вот, наконец, рассвет, и они смогли продолжить путешествие…
Наступил день, и открылась пред ними земля; где весна, обнявшись в нежном поцелуе с летом, царят круглый год; где звенят каскады из величавых хрустальных фонтанов, где цветы распускаются величавыми древами; где столько чудес, что их в жизнь и не опишешь и не осмотришь.
Там, на опустились они к озеру, дно которого было глубоко, но вода была так чиста, что будто ее и вообще не было. В центре озера, на острове высился дворец, из небесного хрусталя. В нем раскрылись двери, и вышла, приветствовать лебедей дева, сотканная из небесной лазури, да частоты апрельских облаков. Лиэль счастлив был тем, что мог ею любоваться. А она расспросила лебедей про дорогу, пожалела их брата, и поблагодарила Лиэля, после чего сказала, что может он, летать над всей ее землею — только за белые горы не залетать, так как дующие там ледяные ветры сразу же должны были заморозить его.
Счастливый такой судьбою, целые дни проводил он в полетах, а под вечер, возвращался к озеру, где вместе с братьями своими, слушал пение девы из Хрустального дворца — и уж,
В один из закатов, из глубины небесной, к хрустальному дворцу, точно три корабля, из света звездного созданный спустились; только, когда встали они на земле, понял Лиэль, что — это три брата, столь же небесно прекрасные, как и их сестра, которая с пеньем, вышла к ним навстречу. В тот день устроили пир; в котором были счастливы все кроме Лиэля. Ведь, эти прекрасные создания, могли летать среди звезд! Ах, как хотел бы Лиэль, хоть ненадолго, испытать то, что испытывали они; увидеть хоть немногое, из того, что видели они. Потому, он сидел под темными ветвями, и шептал:
— Видно — это в духе каждого человека — никогда не останавливаться на достигнутом — подниматься все выше. Но, как же мои родители могли подчиниться воли дерева? Отдать кипящую в их жилах кровь для него?.. К звездам, к звездам!
И он бросился к братьям, пал пред ними и взмолился:
— Лишь одного хотел бы я — стать таким же вольным, как и вы, подняться в звездное небо! Хоть ненадолго, хоть на несколько дней, хоть на одну ночь — большего блага я и не знаю!
— Хорошо. — говорили ему братья. — … Только будет больно возвращаться — ведь, тебя ждет лебедь в твоем обличии, и он тоскует по чувству полета. Каждый день торопит он приближение весны, и вскоре вам уже вылетать…
Как забилось сердце Лиэля!..
И вот вышел он из хрустального дворца, под наливающееся звездами небо, расправил два крыла, но братья, говорили ему:
— Туда, куда устремимся мы теперь, тебе не понадобятся крылья из плоти…
Они протянули навстречу ему свои, похожие на паруса небесных кораблей крылья, и Лиэль понял, что не чувствует больше своего тела…
А потом он увидел звезды. Не такие звезды, какими видим их мы — нет, в них была жизнь, в каждой из них была какая то своя, неповторимая красота, и было их больше, чем всех созданий, когда-либо живших на этой земле…
И тут в эту историю ворвался из иных времен восторженный голос молодого нуменорца Альфонсо:
— Да — я видел все это! Это невозможно описать! Если бы были такие слова, которые могли передать ту красу, те чувства, так мир был расцвел от этих слов!..
…Словами не описать ту красоту — но можно сказать, что три дня и три ночи, прошедшие на земле, были наполнены для духа Лиэля беспрерывным, все возрастающим восторгом. И, когда эти мгновенные три дня пролетели, он только чувствовал, что стоит только на пороге постижения чего-то; а тут уж звали его назад — и, если бы дух мог плакать, то слезы его засияли ярче самих звезд — так велика была его печаль…
Полет к дому, уже в обличии лебедя казался слишком медленным, а открывающиеся из поднебесья горизонты — слишком узким — да нет — эти горизонты были теперь, для него, видевшего красоты космоса, что узкая клеть!
Он возвращался к своему дому, где ждала его клеть еще более узкая: вместо бесконечности — деревянные стены терема, до которых легко можно было дотянуться рукою. Одна только мысль об этом, тяготила его так, будто к шее его была подвешена целая наковальня, и теперь он летел позади всех, да низко склонив голову — и желал, чтобы какой-нибудь охотник попал ему в сердце стрелой. При этом он и забыл, что лебединое тело принадлежит вовсе не ему…