Восемь
Шрифт:
Преподобная мать внимательно посмотрела на девушек.
— Это не просьба, Валентина, — строго сказала аббатиса. — Ваши сестры могут оказаться в беде, а вы сможете помочь им. Я дам ваши имена и адрес тем, кто уже отправился по домам. Вы же поедете в Париж и сделаете все, как я говорю. Вам по пятнадцать лет — в таком возрасте уже надо понимать, что в жизни существуют вещи более важные, чем удовлетворение ваших сиюминутных желаний.
Аббатиса говорила суровым тоном, но лицо ее светилось добротой — как всегда, когда она смотрела на Валентину.
— Кроме того,
Валентина улыбнулась ей.
— Нет, преподобная матушка, — согласилась она. — Там есть опера, возможно, будут балы, и говорят, что дамы носят очень красивые платья.
Мирей снова ткнула ее в бок.
— То есть, — тут же поправилась Валентина, — я смиренно благодарю преподобную матушку за такую веру в ее покорную слугу.
На этом аббатиса разразилась веселым звонким смехом, сразу сбросив с себя груз прожитых лет.
— Очень хорошо, Валентина. Вы можете идти и собираться. Завтра на рассвете отправитесь. Не медлите.
Аббатиса встала, взяла с доски две тяжелые шахматные фигуры и вручила их послушницам.
Валентина и Мирей, в свою очередь, поцеловали перстень аббатисы и спрятали доверенные им сокровища.
Перед тем как выйти из дверей кабинета, Мирей обернулась и заговорила впервые с тех пор, как они с кузиной вошли в комнату.
— Могу ли я спросить, преподобная матушка, — сказала она, — куда собираетесь уехать вы? Мы будем с радостью думать о вас и посылать вам наилучшие пожелания, где бы вы ни находились.
— Я отправляюсь в путешествие, которое хотела предпринять в течение сорока лет, — ответила аббатиса. — У меня есть подруга, которую я не навещала с детства. Иногда, Валентина, ты напоминаешь мне ее такой, какой она была в те дни. Полной жизни…
Аббатиса замолчала, и Мирей показалось, что в глазах у нее застыла тоска — если только представить себе, что столь почтенная и уважаемая особа может тосковать.
— Ваша подруга живет во Франции, преподобная матушка? — спросила Мирей.
— Нет, — ответила аббатиса, — она живет в России.
На следующее утро, когда земля еще была залита тусклым серым светом, две девушки в простых дорожных платьях вышли из дверей аббатства Монглан и забрались в телегу, полную сена. Телега проехала через массивные ворота и покатила мимо гор, похожих на перевернутые миски. Едва телега спустилась вниз в долину, ее накрыла густая дымка тумана, в которой почти ничего не было видно.
Напуганные девушки кутались в плащи. Они были преисполнены благодарности Господу за то, что, выполняя его миссию, получили возможность вернуться в тот мир, от которого так долго были укрыты.
Однако вовсе не Бог молча наблюдал с вершины горы, как телега медленно спускается в темноту долины. Высоко над аббатством, на покрытой снегом вершине, вырисовывался силуэт одинокого всадника. Всадник неотрывно следил за телегой, пока та не исчезла в пелене тумана. Затем без единого звука он развернул коня и ускакал прочь.
Пешка а4
Ферзевая пешка начинает,
Один слуга услыхал на базаре, что его ищет Смерть. Он примчался домой и сказал своему хозяину, что должен скрыться в соседнем городе Самарре, чтобы Смерть его не отыскала.
Этим же вечером после ужина раздался стук в дверь. Хозяин открыл ее и увидел на пороге Смерть в длинной черной мантии с капюшоном. Смерть попросила позвать слугу.
— Он в постели, болен, — торопливо солгал хозяин. — Он очень плохо себя чувствует, его нельзя беспокоить.
— Странно, — сказала смерть.—Тогда он находится совсем не в том месте. Ведь я назначила ему свидание сегодня в полночь. В Самарре.
Нью-Йорк, декабрь 1972 года
У меня были неприятности. Большие неприятности.
Они начались в последний день 1972 года, в канун праздника. У меня была назначена встреча с предсказательницей. Но я, как и тот парень из легенды о свидании в Самарре, попыталась обмануть судьбу и сбежать. Мне не хотелось, чтобы какая-то там гадалка рассказывала мне о моем будущем по линиям на ладони. У меня и в настоящем хватало забот. К последнему дню 1972 года я полностью перевернула свою жизнь. Мне было только двадцать три года.
Вместо того чтобы удрать в Самарру, я отправилась в центр управления на вершине небоскреба «Пан-Американ» на Манхэттене. Он находился гораздо ближе Самарры и в десять часов вечера был таким же пустым и изолированным от мира, как горная вершина.
Я и чувствовала себя словно на вершине горы. За окнами, выходившими на Парк-авеню, шел снег — крупные хлопья изящно кружились, парили в коллоидной суспензии. Совсем как в стеклянном шаре, где заключена одинокая, безупречно красивая роза или миниатюрная копия швейцарской деревеньки. А за стеклом центра в здании «Пан-Американ» мирно гудело несколько акров новейшего компьютерного оборудования, которое контролировало полеты и заказ билетов на авиарейсы по всему миру. Это было спокойное место, где хорошо прятаться, когда нужно подумать.
У меня как раз было о чем подумать. Три года назад я приехала в Нью-Йорк работать в компании МММ. Компания была одним из крупнейших мировых производителей компьютеров. А «Пан-Американ» была одним из моих клиентов. Они до сих пор позволяли мне пользоваться своими базами данных.
Но теперь я перешла на другую работу, что вполне может оказаться величайшей ошибкой в моей жизни. Мне выпала сомнительная честь стать первой женщиной, вступившей в профессиональные ряды ДОА почтенной и солидной фирмы «Фулбрайт, Кон, Кейн и Уфам». Им не нравился мой стиль.