Восковые куклы (сборник)

Мордовина Елена

Взгляд его выражал уважительное сочувствие, не лишенное, впрочем, определенной доли иронии.

— Ну что, не по-детски проколбасило? — спросил он в моем воображении.

— Бывает и хуже, — ответила я ему молча.

Официантка растирала голени и подзывающе выламывалась у стойки. В баре был еще один посетитель — водитель экскурсионного автобуса. Этот пузанчик с отшлифованными ногтями сидел, уперев в подбородок газету, свернутую трубочкой, и ждал заказа. Одутловатые от пьянства щеки блестели в отсветах киноэкрана. Мы ели молча. Каждый заново переживал свои впечатления и медленно приходил в себя.

Пузанчик изредка косился в нашу сторону. Видимо, он скучал. Теперь он грел в ладонях коньяк. Наконец,

он встал со своего насиженного места и подошел к нам. Эрик поощрительно улыбнулся, и пузанчик присел рядом. Он махнул официантке — та быстро перенесла его обед на наш столик. Мы продолжали молчать.

— Очевидно, мое появление нарушило ход важной беседы, — осклабился он. Теперь на его щеке крутилась тень от катушки кинопроектора.

Не придавая значения его иронии, Эрик и Джуди вяло перекидывались фразами, делая вид, что продолжают беседу. Я почувствовала, что меня накрывает третья волна, и старалась ничем себя не выдать. Конечно, теперь мне казалось, что я присутствую при разговоре трех восковых фигур. Рыжий шевиотовый костюм пузанчика лоснился так же, как его щеки, особенно когда он ерзал в каком-то нетерпении. Я почувствовала, что ерзанье его направленно не к одной из нас, а целиком посвящено нашему смазливому Эрику.

«И этот тоже», — подумала я.

Он откликнулся на импульс, продолжая и дальше озвучивать поток моих мыслей.

— Нет, против женщин я ничего не имею. Женщин я, можно сказать, люблю, до определенной степени, конечно. Женщина — существо демоническое! Ее можно загнать, как лису в поле… Или в норе… Или она тебя загоняет, — он засмеялся своей шутке. — Нет, у нас все четко и определенно…

Мне больше не хотелось слушать весь этот бред. Тем временем толстый за локоть отвел Эрика в сторону и что-то шептал. До меня доносились только увертки Эрика:

— Как мо-о-жно, вы, как истинный солдат вермахта, не должны…

Они здесь все сумасшедшие, эти восковые куклы. Просто восковые куклы! Просто колода карт! Надо сматываться из этого Эдема. В голове стучало. Меня отпускало окончательно.

День клонился к вечеру. Небо заволокло тучами, и школьники быстро попрыгали в автобус. Пошел дождь. Через минуту двухэтажный автобус с желтым треугольником на борту уже мчал нас под мелким противным дождем в сторону Лидса. Второй этаж был открытый, устроенный как платформа с невысоким бортиком. И мы были там только вдвоем. Нам было безразлично все. Как ватные манекены мы болтались, обнявшись, под мерзким дождем. И капли стучали по мокрым скамейкам. В Лидсе я ничего не помню. Вечером нас подбросили всего на несколько миль от города, до поворота, и мы остановились ночевать в В&В, а утром нас нашла полиция.

4

Я открыла глаза. Мальчики-велосипедисты давно уже исчезли за поворотом.

— Знаешь, с тех пор мне все кажутся просто восковыми куклами. И ты тоже. Просто озвучиваешь то, что уже существует в моей голове.

— Что? — Беза словно бы очнулся от оцепенения.

— Ну, как иголка, которая ползет по виниловой пластинке. И все.

— Понятно. Значит, так, — он сделал серьезное лицо и пальцами протер морщинки вокруг рта. — С драйверами я буду общаться, ты лучше ничего не говори. Ладно?

Беза улыбнулся, а я продолжала молчать. Ветер стих. Солнце выглянуло из-за туч и осветило асфальт.

— Эй, — тормошил он меня, — эй!

И улыбался мне из страны восковых кукол.

Кенар № 4

1

Это был второй солнечный день февраля. В нижнем этаже больницы стоял влажный запах пивных дрожжей, и пятна света раскиданы были по полу, словно игральные карты. Коридоры были почти пусты и немы, слышались только голоса двух мальчиков, повторявших геометрию. Прямо против

окна, на жесткой скамеечке сидела молодая женщина. Очевидно, ей было скучно, и она переводила взгляд от окна к плакату, где были изображены графики риска ишемической болезни, построенные из оранжевых, желтых и красных квадратов. Из окна слепило солнце, так, что едва возможно было угадать розовый цвет двухэтажного здания напротив с высоким полуподвалом, изломом спускающегося по склону грязного холма. Черный силуэт четырехскатной крыши сливался с двумя черными куполами Покровской церкви, выступающими из-за нее.

Лицо женщины было скрыто за марлевой повязкой — так она берегла от гриппа себя и своего будущего ребенка, присутствие которого уже отчетливо обозначалось в очертаниях ее живота. Одета она была в клетчатое платье, которое не стягивало живот, и тяжелые ботинки золотистого цвета, поблескивающие, как надкрылья бронзовок.

Дверь напротив резко отворилась, и оттуда вышла старая цыганка с обмотанными пестрой тканью толстыми бедрами. За ней шла другая, молодая, она держала согнутой оголенную коричневую руку, зажимая в сгибе локтя кусочек ваты. Она часто оглядывалась и благодарила кого-то, за ней молча выходила вторая молодая цыганка и тоже благодарила. Цыганки вышли, и в дверь несмело протиснулся один из мальчиков, повторявших прежде геометрию, в руке он сжимал шприц и вату, которые полагалось приносить с собой, и пальцы его побелели. В коридоре снова воцарилась тишина.

Толстая соседка, сидевшая справа от молодой женщины, гремела ключами. Так гремела она ровно три минуты, пока, наконец, не решилась заговорить:

— Вы к эндокринологу, милочка?

Не дождавшись ответа, она снова загремела ключами и спросила:

— Ребеночка ждете?

Когда мальчик вышел из кабинета, сжимая в сгибе локтя вату, между женщинами уже происходила оживленная беседа. Товарищ его захлопнул учебник, и они удалились.

— Я отправила письмо, и вот пришел ответ. Этот австриец, Петер Хубер, ожидает меня в конце весны. Вызов он мне пришлет. Я буду жить в загородном доме и присматривать за хозяйством. Сами посудите, куда я с ним? — она выразительно поглядела на свой живот, — ему едва месяц будет в мае, а заработок мне действительно полагается приличный.

— Подумайте, милочка, вы так молоды. Вы оставляете его, — она тоже кивнула на живот молодой женщины, — ну, не в Доме ребенка, конечно, а, там, мама ваша, или тетя, или из родственников кто посвободнее могут его взять?

— Что вы! Да как я могу! На кого? У меня даже родственников близких нет…

— Да, а через десять лет приезжаете, представьте, богатая, независимая европейская женщина, и забираете его к себе. Дадите ему приличное образование, лучше там, в Австрии. Да он будет только благодарен вам по гроб жизни! Хорошенько подумайте, о чем я вам говорю!

— Вы с ума сошли! — молодая женщина стянула с лица марлевую повязку и выразительно скривила хорошенькие губки, — и что вы только говорите! Как так можно? — она резко встала и вошла в кабинет, потому как подошла ее очередь.

Когда она вышла из кабинета, то даже не повернула головы в сторону своей недавней собеседницы, и направилась прямо по коридору к лестнице.

2

Денис проснулся ранним утром и долго не хотел вставать. Коротко стриженая голова мальчика поворачивалась на плоской подушке, и то одна, то другая щека вспыхивала в свежем луче теплого апрельского солнца. На выходные дни почти все мальчики разъезжались из интерната к родственникам, в его комнате из восьми оставался он один, и, будто вспоминая, что сегодня воскресенье, Денис оглядывал пустые койки. Наконец, он скинул на пол худые ноги, потянулся, почесал пальцами лицо, вынул из тумбочки грязное полотенце и направился к двери, перекинув полотенце через острое плечо.