Вот идeт мессия!..

Рубина Дина Ильинична

Потом они с Кондрашей перехватили бутерброд с колбасой. Стоя на задних лапах и положив передние ей на колени, он требовал кусок за куском, а если она медлила, протягивал лапу и теребил ее руку.

– Ты сожрал больше половины, – сказала ему Зяма, отряхивая крошки с юбки, – впрочем, ни для кого не секрет, что ты наглец и проходимец… Жаль, что я не назвала тебя Флавием!

Настроение по-прежнему было хорошим, хотя она уже несколько раз вспоминала, что ближе к вечеру надо ехать. Но сейчас еще время лишь восходило к двенадцати, здесь, в тени «каравана», шлялся тихий ветерок, поддувая

лепестки красных, похожих на маки, горных цветов, что на днях показались из-под серых валунов.

Метрах в ста от нее по долинке, обрамленной оливами, шел пастух за стадом коз. Звякали колокольцы. Пастух, высокий старик в белой куфие, перетянутой двойным шнуром, и в серой, до пят, галабие, – не смотрел в сторону «караванов», как будто этого не было, как будто не стояли на этой земле ни вагончики, ни – выше, на горе, – полукруглый ряд вилл, ни коттеджи, ни школа, ни водонапорная башня с магазином.

Кондрат вскочил и залаял, забегал вдоль дорожки, оглядываясь на Зяму, спрашивая: дать им, как следует, или не стоит?

– Не стоит, – сказала ему Зяма. – Поди сюда, не мельтеши. Это просто пастух гонит стадо коз…

То и дело старик палкой подправлял полубег какой-нибудь козочки. Бренча колокольцами, те объедали по пути кустики и были – издали – очень милы: буколическая картинка, сельский пейзаж.

– Вот так они съели всю страну, эти их козы, – сказала Зяма Кондрату, – пока здесь не было хозяев…

– А ведь он мог бы сейчас меня убить? – задумчиво спросила она пса. – Теоретически? Выхватить из-за пазухи своей рубахи пистолет, а? И пристрелить… Теоретически – да. Он вовсе не так стар, а оружием наводнены и Иудея и Самария… А что, Кондрашук, ведь это ему – как чихнуть раз. Мужчин наших сейчас нет, разве что Арье в своей лавочке, да от него какой толк… Два-три солдатика у ворот – до них отсюда не докричишься, да и не успеют добежать… Ей-богу, странные люди эти арабы… Нет, конечно, потом наши спустились бы в Рамаллу и переколотили все окна, и перевернули бы все машины, их бы усмиряла наша доблестная армия. Потом наши основали бы где-то поблизости новое поселение: Неве-Зьяма, или Гиват-Зьяма, или Кфар-Зьяма… Да что там! – почету мне было бы навалом… И евреи – странные люди, Кондрашук… Вообще, с людьми, согласись, не все в порядке…

Пока пастух перегонял мимо «караванов» свое стадо, пес стоял рядом с хозяйкой, дрожа от возбуждения и полаивая – вероятно, оскорблял большую пастушью собаку, рыжую, короткошерстую и молчаливую…

– А я могла бы его убить? – спросила вдруг женщина сама себя. И самой себе ответила твердо: – Да. Теоретически…

Тень уже поджималась к сваям вагончика, вот-вот нырнет под него и вынырнет по другую сторону. Солнце палило дорожку, выметая над нею бабочек и мух. Гудение пчел стало тихим и сонным.

Зяма захлопнула «Иудейскую войну», поднялась и занесла в вагончик табурет.

– Ну, – сказала она, надевая соломенную шляпу. – Надо и честь знать. Вспомним долг матери семейства.

И они стали подниматься в гору под палящим солнцем, то и дело останавливаясь, вываливая языки и шумно дыша…

В лавке Арье гудел кондиционер и было необычно многолюдно для середины дня, целых три человека. Солдат, строительный

подрядчик Шрага (в поселении медленно строился комплекс из нескольких двухэтажных домов. В зависимости от хода очередного этапа мирных переговоров правительство то замораживало все стройки в поселениях, то приоткрывало щелку) и постоянный рабочий Муса, араб из Рамаллы. Вид у него был крайне истощенный: не так давно закончился великий пост, мусульманский праздник Рамадан, и Муса еще не отъелся. Он стоял рядом со Шрагой, в пакетике у него отвисали картонная пачка с какао, булка и три помидора.

Все что-то оживленно обсуждали.

Зяма не застала начала разговора, так как минуты три уговаривала Кондрата подождать ее у входа. Арье не терпел собак в лавке.

– А что, Муса, – спрашивал Арье, – между собой твои жены-то не ругаются?

– Ругаются, – вздохнул Муса. – Все время ругаются.

Солдатик (он был здесь новеньким, во всяком случае, Зяма его не знала) уже заплатил за пачку сигарет, но не уходил, с любопытством прислушиваясь к разговору.

– Да на черта тебе две жены! – воскликнул Шрага.

– А зимой хорошо, – ответил араб, – тепло между ними…

И мужчины расхохотались…

Зяма взяла тележку и покатила ее в глубь магазина, к холодильникам. Ей многое нужно было купить.

Когда она подкатила полную тележку к кассе, Арье уже был один, сидел на высоком круглом табурете и что-то считал на калькуляторе. В детстве, по-видимому, он перенес полиомиелит – у него были туловище нормального мужчины и несоразмерно короткие руки и ноги. Тем не менее Арье был женат на миловидной женщине по имени Малка.

Он стал считать Зямины покупки, поминутно поднимая глаза от кассы на дверь, в солнечном проеме которой сидел, изнывая, пес.

– Смотри, – сказал Арье, продолжая считать, – у этого араба две жены и семнадцать детей. У меня всего одна жена. Сколько за свою жизнь я могу сделать детей? Пять. Ну семь. Потом: мы же всем хотим образование дать… – Он вздохнул, выбил чек. – Они говорят – демография. Вот тебе и демография.

– По-моему, он симпатичный, – сказала Зяма, – я его все время здесь вижу.

– Симпатичный, – согласился Арье. – Главное, спиной к нему не поворачивайся…

Кондрат уже ныл и переминался с лапы на лапу. Ему было жарко.

– Иду, иду… – сказала ему Зяма.

– Зьяма, ты разбираешься в русских? – спросил Арье.

– Немного.

– Тут один бешеный русский на днях пристал ко мне с этим… называется «Группенкайф»… Что это, не знаешь?

Она пожала плечами.

– Что-нибудь из секса?

– Не думаю, – сказала она. – Это препарат, таблетки. И порошок. Вроде из тибетских трав.

– Из каких?

– Из тибетских. Тех, что растут в горах Тибета.

– Тибет – это страна исхода твоей собаки? – спросил он подозрительно.

– Ммм… до известной степени… – сказала она, забирая с прилавка тяжелые сумки.

– Я б тебе дал тележку, но ты ее перевернешь под гору.

– Не надо, – сказала она, выходя. – Они не такие уж тяжелые.

– Зьяма, – окликнул он ее, – ты со своим псом говоришь по-русски или нормально?

– И так, и эдак, – сказала она. – Он владеет двумя языками…