Вот идeт мессия!..
Шрифт:
9
…Витя бродил по гигантскому складу контейнеров, искал свой багаж. Там лежала скрипка и необходимые ему инструменты для настройки фортепиано.
Багаж – черт с ним, без мебели и подушек можно прожить, но инструменты – это живой заработок. Скрипка же дорога как память о мудаковатой юности.
На огромном металлическом контейнере, куда мог свободно въехать грузовик, белой масляной краской было написано: «Марио Освальдо Зеликович».
Печать взломана, дверь приоткрыта.
Сердце у Вити ухнуло, упало и застряло в больном его сфинктере. Он понял, что мар Штыкерголд, вероятно, мертв и стоит здесь в ожидании торжественного захоронения. Ведь суббота. А в субботу у этих здесь попробуй похорони человека.
Витя подумал – хорошо-то хорошо, что старый паскудник отчалил, да ведь новый на смену явится, тоже кровушку станет пить.
И тут он заметил, что мар Штыкерголд абсолютно жив и готов не к похоронам, а, скорее, к банкету. Во всяком случае, из кармашка его пиджака (пиджак в этом климате!) торчит уголок красного платочка.
– Виктор, – сухо, как всегда, произнес мар Штыкерголд, – почьему ты не на работе?
Он говорил по-русски. Отчитывая Витю, этот гад всегда переходил на свой паршивый русско-польский, который вывез из Варшавы пятьдесят два года назад.
– Так что?! – огрызнулся Витя. – Полосы на четырнадцатое со вчера у вас на столе.
– Ви завьязли у политике, – сказал Штыкерголд, стоя между задранными ножками стула по-прежнему неестественно прямо – руки вдоль пиджака. – Ви облитэратурили «Полдень». Утьежелили. А публика хочет легкого, весьелого…
Мимо них, бодро толкая перед собой багажную тележку с контрабасом и, по обыкновению, омерзительно виляя задом, проехал этот пылкий идиот, контрабасист Хитлер. На ходу он подмигнул Вите и подобострастно крикнул:
– Надеюсь, коллега, вы не опоздаете на репетицию? Витя отвернулся, затосковал. В который раз он подумал, что ненависть – это экзистенциальное чувство.
– Зачем бы вам не делать пару полос для гомосексуалистов? – спросил мар Штыкерголд, провожая взглядом виляющую задницу контрабасиста Хитлера.
Это гнусное предложение оказалось последней каплей в нацеженной до краев – за пять лет – чаше Витиного терпения.
– Мар Штыкерголд, – с тоской проговорил он, превозмогая себя и понимая, что теряет работу, – мар Штыкерголд, как ты надоел нам, блядь!
Сердце ухало, он вспотел и задыхался…
…А, вот оно что – душно! Тетка опять выключила кондиционер, воспользовавшись тем, что Витя задремал. Она мерзла, как и положено в ее восемьдесят пять лет, а он, как и положено при его полноте, задыхался и мучался.
– Витя! Мне пора капать глаза. – Тетка стояла над
Тетка еще была похожа на старенького Бетховена, уменьшенного раз в шесть.
– Витя! Пора капать глаз!
– Так что! – огрызнулся он тем же тоном, каким несколько мгновений назад беседовал с маром Штыкерголдом.
– Так что, я не имею права задремать на минутку? Может, я уже и сдохнуть не имею права?
Первым делом он включил кондиционер. Потом закапал тетке в оба глаза капли против глаукомы. Смерил ей давление – сто шестьдесят на девяносто, терпимо. Он вообще ухаживал за ней, как мог.
Витино благосостояние зиждилось на тетке. Она должна была жить, хоть ей и надоело это идиотское занятие. Витя был откровенен и груб. Под ее пенсию и квартирные он взял в банке ссуду на три года и купил роскошный «Макинтош». Придя домой, сказал ей озабоченно:
– Юля, ты должна жить еще три года.
– Ладно, – вздохнув, согласилась та.
На днях тетка должна была получить пять тысяч марок – компенсацию из Германии за то, что во время войны она с детьми была эвакуирована в Сибирь, где от дифтерита умерли ее трехлетний сын и годовалая дочь, а от тифа – вернувшийся с фронта муж, почти целый, только без пальцев правой руки.
Считалось, что пять тысяч марок от добрых немцев – неплохая компенсация за три эти жизни, а также за ее дальнейшее нескончаемое одиночество.
Ай, при чем тут немцы, да еще эти несчастные, в третьем поколении! А кто кому НЕ должен платить компенсации? Может, украинцы – евреям? Или литовцы – им же? А русские – евреям? А евреи – русским? А узбеки – таджикам? А монголо-татары всем остальным? Смерть – это еще не самое страшное. А кто заплатит всем нам за это мерзкое тягучее унижение, за эту медленную подлость, за этот грязный минет, называемый жизнью?..
Вожделенные марки Витя собирался потратить на хороший лазерный принтер. С немцами разберемся.
– Я запеку рыбу в духовке, – сказал Витя. – Давно я не делал рыбы в кляре.
– Не хочу я твою рыбу, – сказала тетка. – Ты ее всегда передерживаешь и даешь много специй… Отвари мне картошки. Нет! Знаешь что – лучше сделай бульон.
– Мне осточертели твои постоянные бульоны!
– А моя постоянная пенсия тебе не осточертела? – спросила она.
– Пенсия – нет. Живи вечно.
– Живу, – сказала тетка.
Витя нацепил фартук и стал разделывать курицу для ежедневного теткиного бульона.