Вот идeт мессия!..
Шрифт:
– В каком веке ты живешь?! – в ярости воскликнул левый. – Сегодня – уже не время Иешуа Бин-Нуна! [13]
– Время никуда не движется, – ответил молодой раввин, – время – кольцо…
Фима не дослушал их спора, с каждой минутой набиравшего обороты, скоро он станет неуправляемым, да он прекрасно знал все, что скажут эти двое и другие, похожие на них…
Конная полиция цепочкой медленно теснила с горы людей.
Невзрачный каменистый холм неподалеку от поселения Неве-Эфраим. Крутые ребята жили в этом поселении, смельчаки,
13
Иешуа Бин-Нун – Иисус Навин (иврит).
И этот их молодой рыжий раввин… Ба, да вот он же и выступал сейчас в передаче!
Фима открыл глаза, но на экране уже крутились в бешеном темпе кадры телерекламы: с огромным энтузиазмом, сладострастно вытаращивая глаза и отдуваясь, двое молодых людей совали за щеку и надкусывали какой-то новый сорт орешков в шоколаде.
Безумие. Безумие этого инфантильного общества… Безмозглость этого инфантильного мира.
…Поселенцы, потрясая какими-то своими бумагами, требовали прибытия на место конфликта властей. Власти не торопились. Когда цепочка конной полиции смела по склону вниз разрозненные группки людей, какая-то женщина бросилась опять вверх, к палаткам. За ней бежала черно-белая, лохматая собачонка. Двое полицейских бросились женщине наперерез, схватили за руки, поволокли по земле. Собака бросалась на полицейских, рвала зубами штанины, разрываясь от хрипа.
Рыжий раввин кричал:
– Люди! Что вы делаете, люди?!
…О Господи, надо принять снотворное.
Зазвонил телефон.
Фима вновь спохватился, засопел, поднял с пола раскрытую на статье Халила Фахрутдинова газету «Полдень» и грузно потянулся к трубке.
– Васенька-а! – пропел любимый голос. – Мне нужен телефон этой мымры из фонда «Наружного». А я забыла дома свою записную книжку. Сбегай, мась, в спальню, она на тумбочке, в черной сумке, глянь, а… на букву «Н».
Фима поднялся и пошел в спальню – искать записную книжку жены.
На кровати, той, что ближе к окну, уютно укрытая, лежала и просматривала журнал мод Ангел-Рая. Минут сорок назад Фима, собственноручно выкупав ее (он всегда боялся, что в ванной она поскользнется и упадет, ударится, разобьется – одна из версий разветвленного вечного ужаса, сопровождавшего его после ее воскресения), уложил в постель, укрыл и вышел на минутку – послушать программу новостей. Да так и застрял в кресле с газетой на коленях. А, да – очень интересная статья Фахрутдинова о Катастрофе – будто бы не немцы спалили в печах шесть миллионов евреев, а – наоборот. То есть не буквально наоборот, а… Где же эта черная сумочка?..
– Ты чего ищешь, мась? – подняв каштановую головку от глянцевой страницы, спросила Ангел-Рая.
– Да черную сумочку, – ответил растерянно Фима. – Там книжка, мне нужен «Наружный» на букву «Н».
– Господи, да я его наизусть помню: двести пятьдесят четыре шестьсот семь.
Повторяя номер, Фима подошел к снятой и лежащей, тоже уютно – на бочку – телефонной трубке. Несколько мгновений он смотрел на эту трубку, потом осторожно поднял ее. В ней слышны были совершенно естественные, на
– Але, – сказал он, – двести пятьдесят четыре шестьсот семь.
– Ты мой золотой, – нежно проговорила она. – Все, записала. Чмок!
– А ты…
Он хотел сказать – зачем тебе книжка-то была, ты ж этот номер наизусть помнишь… но сдержался…
– Я в Духовном Центре, не волнуйся, меня Агриппа довезет. А ты ложись, Васенька, тебе ведь завтра рано…
Когда, опустив трубку на рычаг, Фима зашел в спальню, Ангел-Рая уже спала, неслышно и кротко.
Несколько минут он тупо смотрел на нее, пытаясь постичь…
Бросил это, вздохнул и пошел чистить зубы.
27
Темно-серый новенький «даятсу-апплауз» мчал по шоссе Иерусалим – Тель-Авив.
Ури Бар-Ханина, ведущий программист американо-израильского концерна, вез своего шурина Борю Кагана на собеседование по поводу устройства на работу в некую фирму по производству сверхчувствительных оптических приборов. Говоря иными словами, с огромным трудом и благодаря своему безупречному авторитету Юрику удалось добыть для Бори вполне достойную должность с удовлетворительным окладом. И сейчас он страшно волновался – как бы кретин Боря не ляпнул на собеседовании чего-нибудь непотребного, в своем духе и в соответствии со своими взглядами и пристрастиями.
– Главное, помалкивай, – повторял он Боре, – отвечай доброжелательно и односложно, но с достоинством. И придерживай свой поганый язык… Это вообще-то наш филиал, хотя почему-то они предпочитают называть себя американской фирмой.
– Я тебя умоляю, – рассеянно заметил на это Боря, – если они этот ебаный восточный эмират называют западным и демократическим государством…
Они уже спустились по серпантину Иерусалимского коридора и мчались распахнутой во всю ширь, ослепительной долиной Аялона. По обеим сторонам дороги на желтых скошенных полях рядками были расставлены аккуратные кубики сена, и вдали урчала крошечная сенокосилка.
Юрик опустил боковое стекло и глубоко вдохнул душистый сенной ветер.
– Боже мой! – проговорил он. – Как я люблю Аялон! Несколько дней назад здесь еще и не начинали косить. Быстро они управились. Молодцы кибуцы! Хотя, говорят, что они нерентабельны и съедают львиную долю налогов…
– Я готов платить налоги, – сказал никогда не плативший никаких налогов Боря, – чтобы хоть изредка видеть работающего еврея.
– Значит, ты запомнил, – повторил в десятый раз Юрик. – Ты улыбаешься и держишь за зубами свой паршивый антисемитский язык.
– Пытаюсь представить себе эту улыбочку! – пробормотал Боря.
Возле деревни хабадников они застряли в пробке. Здесь всегда по утрам бывали дорожные пробки. Боря достал сигареты и закурил. Юрик покосился на него, но промолчал. После истории с наркотиками он разрешал ему выкуривать не больше полупачки в день.
– Вон домишко нашего папы римского, – кивнул Боря в ту сторону, где среди деревьев и домиков Кфар-Хабада возвышался краснокирпичный замок Любавического ребе, точная копия его бруклинского дома.