Вот идeт мессия!..
Шрифт:
Агриппа сделал паузу, вытянув шею и грозно собирая взглядом в кучку разбредающихся старперов. Так петух, вытянув шею, созывает кур.
– Улица Машиаха! – торжественно объявил он.
– А кто это? Революционер? – раздалось в горной тишине.
– Можно сказать и так, – неожиданно согласился Агриппа. Он был хорошим экскурсоводом.
– «Машиах» на древнееврейском означает «Мессия». А поскольку со времен римской оккупации Иудеи, и особенно после разрушения Титом второго Храма, в еврейском народе жила надежда на восстановление государственности под управлением царя, Помазанника Божия (а слово «Машиах» и означает не что иное, как «Помазанник»), то время от времени, в самые тяжелые моменты истории, народные массы
– Какой кошмар! – выдохнули в группе.
– Да, малоприятно, – бодро согласился Агриппа, – всех рядовых участников восстания римляне казнили своей излюбленной казнью: распятием на кресте. А поскольку в те времена восстания вспыхивали приблизительно раз в полгода, то, соответственно, десятки тысяч евреев ежегодно корчились на крестах.
– Как Иисус Христос? – понятливо уточнил кто-то из ветеранов.
– Совершенно верно, – подхватил Агриппа, – кстати, многие современные ученые, историки и археологи полагают, что Иешуа возглавил очередное восстание против римлян, претендуя, разумеется, на царский престол. Да, он называл себя Машиахом, и даже, по некоторым косвенным приметам, помазание его состоялось на Масличной горе – в евангелиях она названа горой Елеонской. Елей – это масло.
– Но ведь он, это… – послышалось в маленькой дружной толпочке, – он ведь этот… Бох!
– Кто – Бог? – ледяным тоном переспросил ведущий экскурсовод Израиля, глава экскурсионного бюро «Тропой Завета». Он вытянул шею, пытаясь определить – кто из старых козлов это ляпнул. И сейчас особенно стал похож на петуха, бойцовского петуха, раззадоренного накануне боя. – Кто это вам Бог? Может, вам Рамакришна – Бог? Зевс какой-нибудь или Астарта вам еще – Бог?
Тут может сложиться об Агриппе ложное впечатление. Нет, он был гибким человеком и, как всякий еврей, разделял парнасу и несгибаемые принципы истинной веры. Он профессионально вел экскурсии для христианских паломников, и хоть никогда не называл Иисуса Христом, то есть Машиахом, – все же грамотно и пунктуально пересказывал все события христианской версии этой смутной истории, корректно произносил названия святых мест в христианской их транскрипции (звучащей для еврейского уха довольно бессмысленно) и, прямо скажем, неплохо зарабатывал на всей истории христианства. (Например, наладил в Назарете бойкую торговлю изображениями Богородицы. В маленьком душном цехе бок о бок трудились над серией многострадальных ликов арабы-христиане и репатрианты из России – кто Строгановку позаканчивал, кто Суриковский, кто Мухинку… Агриппа убеждал паломников, что изображение Марии следует приобретать именно в Назарете. Так как здесь ее лучше помнят.)
Но разве сейчас перед ним стояли «новые русские»? Нет, совсем наоборот – это были старые евреи, советская ветошь, выброшенная из страны безнравственной властью без пенсий и сбережений (их жалких пенсий и жалких сбережений). И сейчас он собирался вломить им как следует за все: за то, что не знают своей истории и своей великой религии, отстегнувшей от себя всем сестрам по серьгам. За их Великую Отечественную, в которой они участвовали, за все войны Израиля, в которых они НЕ участвовали, за то, что не приехали сюда ни в сорок восьмом, ни в шестидесятых, ни в семьдесят третьем. За то, что приперлись сюда сейчас – амбициозная рухлядь, – на пенсии, квартирные и бесплатные экскурсии. За то, что не покупают бриллианты в лавках. За то,
Но тут он перехватил из толпы стариканов некий насмешливый взгляд. Эта, почтенного возраста, но моложавая дама, в отличие от других, слушала его очень внимательно, задавала толковые вопросы, а в Акко даже поправила его относительно одной даты, связанной с походом Наполеона.
Это была вообще-то Зямина мать, историк по образованию, кандидат наук, специалист по античной истории и истории Средних веков. И сейчас она довольно насмешливо выглядывала из-за старперов, посылая Агриппе остужающий взгляд.
– И почему же эта щель называется улицей Машиаха? – спросила она громко, поверх седых и лысых голов.
И Агриппа перевел дух.
– Потому, – ответил он спокойно, – что, согласно устной традиции, Машиах верхом на белой ослице, не бывшей еще под седлом, спустится с горы Мерон – видите ее в просвете? – и как раз по этой улице поднимется сюда, чтобы затем, через гору Меггидо, на которой и должна произойти будущая битва сынов Света с сынами Тьмы (так называемый «Армагеддон»), взять курс на Иерушалаим, пересечь Иудейскую пустыню и войти в город через Золотые ворота.
– Спасибо! – сказала внимательная дама.
– Так вот, в самом низу этой улочки, в крайнем доме живет женщина, ничем не примечательная женщина по имени Иохевет, – Агриппа вел экскурсию по накатанному руслу. – Каждый день с утра она печет бурекасы. Потому что Машиах остановится у ее дома и попросит поесть. Тогда она вынесет ему горячие бурекасы, он поест и поедет своей дорогой. И так она в это верит, так истово верит, что каждый день печет бурекасы. Каждый день Иохевет готова к пришествию Машиаха.
– Ничего себе, – заметил кто-то, – и живет себе, поживает, и никто ее в дурдом не сдаст.
– Речь идет о прекрасной легенде, – сухо сказал Агриппа.
– А! Ну так это ж другое дело!
– А сейчас мы с вами посетим синагогу великого кабалиста шестнадцатого века рава Ицхака Лурии. Прошу идти за мной и не растягиваться.
И Агриппа Соколов бодрой рысцой побежал дальше по горбатым каменным переулкам, время от времени выкрикивая, не оборачиваясь:
– Зимой на Цфат опускается облако… Люди-сомнамбулы движутся в пространстве тумана, как герои произведений Метерлинка. Обратите внимание: ворота, калитки и оконные рамы издавна в Цфате принято красить в ярко-голубой цвет, как бы подчеркивая небесную суть этого загадочного, неповторимого, единственного в мире города…
30
По четвергам он делал закупки в «Гринберге» – огромном, издали похожем на элеватор, супермаркете. Долго тащился с тележкой по всем закоулкам, изучал этикетки, отъезжал от прилавка и возвращался опять… словом, вел себя так, как будто и впрямь выбирает, что купить. На самом деле Витя годами покупал один и тот же набор продуктов и ровно столько, чтобы им с Юлей хватило на неделю…
На этот раз он удачно поставил машину – близко к дому, недалеко тащить. Достал из багажника картонный ящик с продуктами, запер машину и, взвалив свою ношу на плечо, вошел в парадное.
Сначала ему показалось, что на лестнице раздраженно беседуют несколько человек, но уже через секунду все выяснилось.
На площадке между первым и вторым этажами, лицом к окну стоял, покачиваясь и цепляясь за перила, сосед-алкаш. Он – сначала Вите показалось это невероятным – разыгрывал диалоги перед единственным зрителем: самим собой. В гулкой тишине подъезда он менял тембр голоса, интонацию, держал паузы и прислушивался к замирающим звукам.
– Значить, встретились однажды два человека, – объявил он распевным зачином, – и вот один другому говорит (он выпрямился, приосанился и проговорил презрительно): «Динаху!»… а тот ему: «Сам динаху!»…