Вот идeт мессия!..
Шрифт:
– Хороший совет, – сказала она, – если б не старость и отсутствие денег. Ты, Доктор, великий психотерапевт. Как продвигается научная работа – все уже заполнили твою гениальную анкету «Как разнообразить способы ухода из жизни»?
Доктор рассмеялся, показывая, что оценил, оценил юмор. Вот так – делай людям добро, подумал он, чтобы потом эта злющая, снедаемая комплексами баба изобразила тебя идиотом в каком-нибудь своем трехгрошовом памфлете.
Вышел Сашка, стал устанавливать в стороне мангал на железных ножках.
– А
– Кстати! – он подмигнул писательнице N. – Поцелуй дядю-благодетеля. Грядут, грядут перемены! Старика Штыкерголда – на пенсию, учительницу музыки – к «Полонезу» Огинского… Готовь визитку:
«Редактор литературного еженедельника…». Название поменяем, а? Что это за вялый, ни к чему не зовущий «Полдень»?
Трепач, устало подумала писательница N., но как обаятелен…
– К слову о русской прессе, – вклинился Доктор, продевая голову в фартук жены Рабиновича и завязывая сзади веревочки бантиком, – моя студентка-дочь покупает еженедельно только две газеты: этот самый «Полдень», невинных сотрудников которого вы хотите удушить колготками, и – стыдно сказать – помойную «Интригу». Что в ней привлекает мою рафинированную девочку – никогда не понимал. Сегодняшняя бессонница на многое открыла мне глаза. Я полистал оба эти издания. Моя дочь, покупая и читая «Полдень» и пролистывая поганую «Интригу», как бы охватывает весь корпус прессы русского Израиля. В «Полдне» – прекрасное эссе Бориса Хазанова, подборка стихов Валентина Ромельта, а главное – неожиданный, новый перевод «Экклезиаста», где в каждой строке – неведомый ранее смысл. Перевод Себастьяна Закса. Такая точность, столько поэзии, столько вселенской боли! Я дважды перечитал… Сделаю ксерокопии и пошлю в Россию друзьям-филологам. Все мы, оказывается, раньше пережевывали сухое сено…
А вот в «Интриге» – умопомрачительный эротический роман Князя Серебряного. За один псевдоним надо расстрелять. Это какой-то шедевр гнусной тошниловки: белые груди соседствуют с загорелыми ягодицами, так что непонятно – в каком виде персонаж принимал эти странные солнечные ванны, там и тут со всех заборов свешиваются гроздьями огромные члены. О диалоги спотыкаешься, как о труп замерзшего в подъезде алкоголика… И все это сдобрено воняющей, как цветочный одеколон с хлоркой, рыночной лирикой…
– Вкусно рассказываешь, Доктор, – заметил Рабинович. – Дай почитать.
– И я задумался, как психиатр: если в один и тот же день на страницах русской прессы появляются утонченный Себастьян Закс и абсолютно хулиганский Князь Серебряный, – это говорит о широчайшем разбросе предпочтений русской общины…
– Ну и что? – спросил Рабинович.
– А то, – ответил Доктор назидательно, – что никаких семи мандатов вы не получите. Ваш русский электорат просеется сквозь
– Объединимся, – пообещал Сашка, – вот увидишь. Нет ничего страшнее русского бунта.
– Ты пропустил слово, – сказал Доктор, – «и бессмысленнее»…
– А говорил – не будет пьянки! – послышалось сверху, с балкона Таньки Голой. Она стояла в теплом банном халате, и все вздохнули с облегчением. Но, заметив мангал, она вдруг восторженно вскрикнула, всплеснула руками, халат распахнулся.
Под ним ничего не оказалось. Вернее, все то же: полные, редкостной упругости на вид груди с пьяными вишнями сосков, великолепный втянутый живот, ну и далее по маршруту со всеми остановками.
– Шашлык!!! – заорала она. – Я обожаю шашлык!
– Ну, спускайся, Танюсь, – ласково проговорил Доктор, совсем еще нестарый мужчина, внимательно нанизывая на острие шампура кусочки мяса. – Только оденься потеплее. К вечеру ведь похолодает, – и, не давая ей произнести коронную фразу о дышащем теле, спросил приветливо: – У тебя есть такие шорты, как у меня?
– Фи, конечно, есть! – Она просунула тонкое голое колено сквозь прутья решетки.
– А маечка?
– Ну.
– Так надень их и приходи! – простодушным тоном предложил он.
Когда повизгивающая от восторга Танька Голая исчезла с балкона, писательница N. сказала уважительно:
– Доктор, ты велик.
– Погоди еще, – отозвался он. – Она майку наденет, а про шорты забудет.
– Вот ответь мне как профессионал – это патология?
– Нет, – сказал он. – Это куриные мозги.
Сашка сновал между кухней и террасой, озабоченно что-то подсчитывая, перетаскивая бутылки, тарелки с зеленью, рюмки.
Стал разжигать мангал.
– Рабинович, можно мы с прозаиком выпьем сухого?
– Господи, да я думал, вы давно пьете!
– Мы ж на тебя работали, сука! – ласково заметил Доктор, разливая вино. – Прозаик, вот скажи, чем моя великая фраза хуже их великих? А? «А пой-ду-ка, сдам бутылки…», «А пойду-ка, сдам бутылки!»
– «…я в соседний гастроном», – закончила она.
Доктор прижал бутылку к груди:
– Мэтр!
– Мэтр шестьдесят пять, положим, – поправила она его. Вино ей нравилось. На нее вообще всегда хорошо действовало спиртное, она становилась добрее, снисходительней. Плоско шутила, что всегда нравилось окружающим.
– А где же ваши русские миллионеры? Где Сева? Он не повесился в пятый раз?
– Сева будет обязательно! – воскликнул Рабинович, отрываясь от мангала, над которым ожесточенно махал картонкой. – Он приведет двух миллионеров. Вернее, миллионера с братом.
– А брат – что же, не миллионер? – строго поинтересовался Доктор, наливая себе и писательнице N. еще сухого.
– Он бывший пиротехник. В цирке работал.
– Достойная компания, – одобрил Доктор. – Кстати, циркачи – люди отменного душевного здоровья.