Война
Шрифт:
Ритос кивнул с улыбкой:
— Время! Вот что, вашество. Когда начнется — вы главное не думайте о гороховом супе, смекнули? Даже когда покажется что все, край, и помирать надо — все равно о супе не думайте! Поняли? Не думайте о супе!
Он схватился за ближайший канат и споро, будто молодой, полез наверх.
Я застыл в нерешительности: при чем тут суп? Может, какое-то моряцкое присловье? Да, видимо присловье, или специфическое пожелание удачи.
Кроттербоун щелкнул ногтем по костяному свистку на груди, хлопнул меня по плечу, сказал совершенно без апломба:
— Ради блага страны! Ради
Я оглянулся — на брандерах разгорались огни жаровен. Народ там только ждал сигнала…
Ухватился за канат, уперся подошвами ботинок и тут же понял, почему следовало разуться: ботинки скользили по доскам обшивки и, чтобы забраться на корабль, мне пришлось затратить массу сил. Когда перевалился через борт, на судне уже шла резня: ветераны Ритоса отворили квадратные палубные люки и устремились вниз сплошным муравьиным потоком. Они знали, куда надо бежать и зачем. Раздались первые смертные крики. Затем палуба под моими ногами содрогнулась: там, внизу, в чреве корабля началась бойня.
Сердце екнуло и принялось выделывать кренделя, пытаясь выскочить наружу.
Распахнутый зев люка — буквально в трех метрах, черный, кажется, немного багровый, как глотка, вижу первую ступеньку…
Я извлек пупыру, затем, подумав миг, выволок шпагу. Осмотрелся, тяжело заглатывая воздух. Я стоял возле носовой надстройки, по бокам тяжелой двери — два маленьких витражных оконца, за ними тьма, все еще спят в каютах… А вот и пушки: тяжелые, похожие на заснувших тюленей, масляно блестят шкурами у бортов. Четыре с одного борта — четыре с другого. На палубе три тела ничком, у одного странно вывернута голова — лицо белое, значит — это враг, собственно, все трое — враги, часовые, ребята боцмана их прирезали.
На корме, там, где помещается рулевое колесо, несколько человек — это мои, наши, ломают управление, режут штуртрос, чтобы, если нападение сорвется, нас не смогли никаким образом догнать. Кормовой фонарь на длинном шесте бросает ломаные людские тени на палубу…
Суп… Все-таки зачем боцман толковал мне про суп?
Палуба дрожала. Кто-то заорал страшно из-под низа.
Куда же мне бежать?
Двери кормовой надстройки распахнулись рывком, на палубу выскочил полуголый человек с какой-то железкой в руке. За ним — еще трое, все вооружены, однако едва одеты. Увидели меня, что-то крикнули злобно. Ветераны Ритоса, те, что занимались поломкой руля, прыгнули за их спины, язвя ударами тесаков и абордажных сабель. Один из адорцев вытянул руку: бабахнуло знатно, пространство схватки заволокло клубами дыма, серого в полумраке.
Пистоль, как у Хвата! Надеюсь, эти штуки только у офицеров!
Из люка вдруг высунулся по голые плечи растрепанный, с шалым взглядом адоранский матрос, уставился на меня, тут же деятельно полез наружу. Грудь рассечена ударом наискось, но рана не смертельна. В руке блестит, кажется, кортик. Я замешкался, хотя следовало бить сразу, пока не выполз, и он прочно встал на ноги и с хеканьем атаковал. Я отвел удар шпагой, примерился ударить пупырой, но матрос ловко скакнул в бок. Я, хоть и дрался криво-косо, все же успел достать шпагой в шею, рубанул вдогонку пупырой, целя в спину, между лопаток, где скалилась нагло в усмешке татуировка какого-то лохматого уродца. Человек
Под палубой сошлись в схватке две сотни мартовских котов. Я слышал треск, будто когтями раздирают шкуры, вопли, взвизги и звон и скрежет железа.
На соседних кораблях заговорили тревожные колокола. Тут же откликнулся боцманский свисток Кроттербоуна. Галеры — темные приземистые массы на фоне черного неба — двинулись стремительно к адоранским кораблям. На галерах вдруг очнулись от сна сотни светлячков. Факелы.
Суп. При чем тут суп, мать его так?
Снова бабахнул выстрел.
— Души порося драное! — взревели со стороны кормы.
Дверь носовых кают распахнули пинком, я едва успел отскочить — на меня из темной глубины проема кинулся брюхатый человек в исподних штанах. Он был немолод, и я замешкался, не приняв его всерьез. Все-таки пожилой, даже старик, если судить по морщинистым, гладко выбритым щекам. Но старик был не лыком шит. Шпага в его руке прыгнула в мою сторону, отбила пупыру далеко в сторону и снова атаковала. Я начал глупо пятиться, чувствуя, как скользят по палубе подошвы ботинок, а старик все наседал. Проем осветился огнем свечного фонаря: на палубу выбрался еще один человек — помоложе, тоже в исподниках, однако на плечи наброшен темный камзол. Увидел картину боя, ахнул, снова скрылся в каютах. Старик еще нажал, тряся седыми космами ниже плеч; опыт в драках такого рода у него был, очевидно, огромный. Я начал быстро пятиться в сторону кормы: там, судя по сдавленной ругани, дело было на стороне ветеранов.
Вдали что-то ухнуло, затем ахнуло. По-моему, в сторону одной из галер дважды выпалили из пушки. Черт, разве можно держать такие пушки заряженными на кораблях, порох же отсыреет?
Суп… Да при чем тут суп, когда меня вот-вот убьют?
Взгляд старика сделался острым, я понял, что он решил со мной кончать, и, в отчаянии, запустил пупырой ему в лицо. Рукоятка смазала его по носу, и этого хватило, чтобы, как говорится, сбить настройку: он опустил шпагу на миг, я же прыгнул вперед и вогнал острие под его грудину.
Молодой выскочил на палубу, в каюте обзавелся абордажной саблей. Кажется, он не понимал, что происходит — мысль о том, что под палубой сейчас идет резня, еще не посетила его голову.
Я с трудом извлек шпагу и, не мешкая, рубанул молодого офицера по лицу — наискось, жестоко. Добавил секущий в шею, а подбежавший с кормы ветеран рассек тесаком грудь. Задачей нашей было убить всех, убить как можно быстрее и действенней. Офицер свалился на палубу, свечной фонарь упал, прокатился немного, однако не погас — косой луч остановился на проеме.
Из люка исторгся тяжкий стон. Я услыхал голос Ритоса:
— А, внебаночная! Н-на! — И седая голова боцмана возникла над срезом палубы. — Готово, вашество! — гаркнул он. — Почти всех сделали. Ищем вашу эту… хранилище с порошком и железными камня… — Он не докончил фразу, взглянул поверх моего плеча, глаза расширились в великом удивлении.
Я оглянулся. В проеме носовой надстройки стояла женщина. Абсолютно нагая, очень худая женщина лет пятидесяти. Безбровая и, кажется, лишенная ресниц. Единственный предмет на теле — мерцающее золотыми искрами ожерелье в виде змеи, заглотившей свой хвост.