Возгорится пламя
Шрифт:
— Какой же праздник без знаменитых калачей! — улыбнулся Владимир Ильич. — Не могу отказаться.
Тут кто-то подергал его за рукав.
— О, Миняй! — воскликнул он, протянул руку. — Здравствуй, приятель!
— Дарастуй! — Минька с размаху хлопнул по ладони Владимира Ильича чумазой ручонкой.
— Приходи сегодня после обеда. Почта привезла новый номер «Нивы» — посмотришь картинки. А отдать тебе не могу: читать еще не научился.
— Я научусь, дядя Володя.
— Ну, когда научишься, другой разговор, а пока… У Проминских шестеро ребят — им отдаю каждый номер. А тебе… Вот поеду в Красноярск — куплю игрушек. Хочешь коня? Я так и знал. Будет у тебя конь, серый,
Ульянов потрепал мальчишеские вихры и пошел рядом с Сосипатычем.
— Сын у тебя спокойный: спит, Александр Иванович [6] . У меня был старший брат Александр. Саша… Твой вырастет — в университет поступит. Студент Ермолаев!
— Не говори, Ильич, — обидчиво попросил крестьянин. — Его товда…
— Сошлют? Некому будет ссылать, — вполголоса сказал Владимир Ильич. — Мы сами их всех… К чертовой бабушке!.. А твой сын, быть может, станет доктором!
6
Сын И.С.Ермолаева Александр умер в возрасте трех лет.
7
Сентябрь позолотил листву на березах, засыпал бор рыжиками. Владимир запряг Игреньку. Надя поставила в телегу корзины, взятые у хозяйки.
Игрений, прихрамывая и понуро мотая головой, будто кланяясь земле, то и дело останавливался. Владимир проверял, не трет ли хомут шею, не высоко ли подтянут чересседельник.
Конь, повернув большую костлявую голову, смотрел на него усталыми глазами и дышал с присвистом, как дырявый кузнечный мех.
— Н-да, завели коня! Помню, у нас был из одров одер, но и то чуточку получше.
— В Алакаевке? Ты еще не рассказывал.
— То, Надюша, печальная страница нашей жизни. После страшной кончины Саши от нас отвернулись все знакомые. Все сослуживцы покойного отца. Для родственников мы как бы перестали существовать. Одни злобно осуждали всю нашу семью, судачили о либерализме Ильи Николаевича, другие боялись жандармерии. Жить в мещанском Симбирске стало невыносимо, — казалось, собаки и те лаяли на нас свирепее прежнего. Как быть? У матери нас осталось на руках пятеро, и первое время она немного растерялась, хотя это и не в ее характере. После моей первой ссылки опасалась, что меня опять могут посадить. Продала симбирский дом и купила хутор около той самой Алакаевки. Думала, что мы с Митей «сядем на землю», как тогда говорили, и увлечемся сельским хозяйством.
Конь, передохнув, мотнул головой чуть не до колен и с хрустом в костях потянул скрипучую телегу. Владимир шел рядом. Надя тоже хотела спрыгнуть, но он остановил ее:
— Ты сиди. Одну-то довезет. — Подал ей вожжи. — Так вот. Переехали мы туда к лету и сразу почувствовали себя дачниками. Правда, не расставались с книгами. У младших гимназические учебники, у меня — университетские… Там по соседству был хутор, где жили коммуной народники. Они пытались на деле доказать: дескать, в России коммунистического строя можно достигнуть через крестьянскую общину. Я стал бывать у них. И всякий раз завязывались жестокие споры. Спорили мы с цифрами в руках, со ссылками на книги. Они утверждали, что Россия минует капитализм и пойдет своим путем. Я предложил провести статистическое обследование деревни Неяловки, с помощью Марка Тимофеевича отпечатал в типографии две с половиной сотни опросных листов. Опрос, понятно, показал, что капитализм проник в деревню.
Мерин
— О моих спорах мама, конечно, все знала. У нас от нее не было и нет секретов. Правда, ей было нелегко переломить себя. Она слушала, как мы под аккомпанемент Оли пели «Коперника» с добавленным куплетом: «Монах стучится в двери рая, апостол Петр ему в ответ: «Куда ты, харя проклятая, здесь для тебя ведь места нет». Это ее не шокировало, — она уже давно перестала ходить в церковь. Не волновало ее и то, что мы все не носили нательных крестиков. Но, когда мама услышала, что мы поем «Марсельезу» и «Debout, les damnes la terre» [7] , она надолго задумалась и постепенно поняла свою ошибку, единственную в жизни. Алакаевку продали, переехали в Самару. Мама вовремя увидела, чему посвятили себя все ее дети, и это большое счастье, Надюша, что она у нас такая. Наши с тобой друзья-подпольщики — ее друзья. И Алакаевку мы вспоминаем именно потому, что там мама, отбросив кратковременные заблуждения, стала нашей единомышленницей. Так же, как теперь Елизавета Васильевна.
7
«Интернационал» (франц.).
— Не теперь, Володя, а давно. Мама знала, когда я в Питере три года ходила в кружки марксистов.
Владимир слегка тряхнул руку жены:
— «Теперь» — в том смысле, что мы все вместе.
Подойдя к коню, он взялся за оглоблю:
— Ну, Игрений, еще немного! В лесу отдохнешь. — Повернулся к Наде и рассмеялся: — Получается по Глебу Успенскому: иллюзорная «четверть лошади» из статистических таблиц! У нас, правда, половина живой, но… Как бы не пришлось самим эту половину тащить до дому!
Коня распрягли на лужайке, пустили пастись. Сами с корзинами пошли в густой бор, где земля была, словно войлоком, покрыта толстым слоем сухой хвои.
— Вон они, рыжички! — Владимир бросился вперед.
— Где? Я не вижу.
— Кругом нас. Приглядись. Вон-вон один пробился наверх, а остальные попрятались. Мне доктор Крутовский рассказывал, как их искать. Смотри: хвоя немножко припухла. — Владимир наклонился, осторожно разгреб корку. — Вот он! — Срезал ножиком и подал Наде. — Полюбуйся: на срезе даже выступил сок. И как пахнет! Лесом, хвоей. Доктор говорит: соленые со сметаной хороши! А уж он-то знает толк в дарах сибирской природы!
На одной полянке собрали несколько десятков. Потом Владимир осмотрелся и опять устремился вперед:
— Сюда, Надюша! Здесь еще больше!
— У тебя, Володя, настоящий грибной раж!
— Но ведь это в самом деле интересно! Тут гриб или не гриб? Ошибка? Нет, есть еще один!
— Я тоже ищу с азартом, но ты сегодня вроде одержимого!
Переполненные корзины покрыли пахучим папоротником, поставили на телегу, а сами пошли пешком.
Игрений опять останавливался несколько раз, пока добрались до дому.
В тот же день расстались с «пол-лошадью», и Надя написала свекрови шутливую фразу: «…это наше хозяйственное предприятие потерпело фиаско».
С одной почтой — куча писем.
И вдобавок телеграмма!
Владимир тут же при почтаре и волостном писаре прочел ее; сдерживая радость, подал Надежде. Та, прочитав, чуть не вскрикнула от восторга: Митя освобожден из Таганки!
Хотя его сослали в Тулу, но мать надеется, что разрешат отбыть ссылку у них в Подольске.
А дома, едва успев перешагнуть порог, Владимир крикнул, будто только что узнал эту новость: