Впусти меня
Шрифт:
— А если они не перестанут?
— У тебя есть нож.
Оскар сглотнул. В эту минуту, с рукой Эли в его руке, с ее лицом прямо перед ним, все это казалось таким простым и само собой разумеющимся. Но что, если они только больше ожесточатся в ответ на его сопротивление, что если...
— Ну да. А если они...
— Тогда я тебе помогу.
— Как? Ты же...
— Я могу, Оскар. Что-что, а этоя могу.
Эли пожала ему руку. Он ответил ей тем же, кивнул. Но Эли продолжала сжимать
До чего же она сильная.
Эли выпустила его руку, и Оскар вытащил из кармана листок, над которым трудился в школе, разгладил сгибы и протянул ей. Эли вскинула брови.
— Что это?
— Пойдем на свет.
— Не надо, я вижу. А что это?
— Азбука Морзе.
— А-а! Понятно. Клево!
Оскар усмехнулся. В ее устах это прозвучало так неестественно. Совсем не ее словечко.
— Я подумал, что так мы сможем перестукиваться.
Эли кивнула. Растерянно постояла, будто не зная, что сказать, затем произнесла:
— Занятно.
— В смысле, прикольно?
— Ага. Прикольно!Прикольно.
— Ты все-таки немножко странная.
— Да?
— Да. Но это ничего.
— Ну тогда объясни, как надо. Чтобы быть как все.
— Ага. Показать тебе кое-что?
Эли кивнула.
Оскар изобразил свой коронный номер. Сел на качели, разогнался. С каждым новым взмахом, с каждым сантиметром высоты в его груди нарастало чувство свободы.
Освещенные окна мелькали яркими полосами, Оскар взлетал все выше и выше.
Набрав такую высоту, что при движении вниз цепи начали обвисать и дергаться из стороны в сторону, он собрался. В последний раз качнувшись назад, качели снова взмыли вверх, и, когда они достигли наивысшей точки, он отпустил руки и выкинул вперед ноги, а затем прыгнул. Ноги описали дугу в воздухе, и он благополучно приземлился, пригнувшись, чтобы не получить качелями по башке. Потом встал и раскинул руки в стороны. Идеально.
Эли зааплодировала, выкрикнув: «Браво!»
Оскар поймал раскачивающиеся качели, остановил их и сел. Он в очередной раз был благодарен темноте, скрывавшей ликующую улыбку, которую он не мог сдержать, несмотря на боль в щеке. Эли перестала аплодировать, но улыбка не сходила с его лица.
Теперь все изменится. Конечно, нельзя никого убить, кромсая дерево ножом. Что он, не понимает, что ли?
Четверг, 29 октября
Хокан сидел на полу узкого коридора, прислушиваясь к плеску в ванной. Ноги его были поджаты так, что пятки касались ляжек; подбородок упирался в колени. Ревность жирным белым червем шевелилась в его груди, медленно извиваясь, чистая, будто девственница, и ясная, как ребенок.
Заменим. Он был заменим.
Прошлой
Он всегда считал, что они с его возлюбленной похожи. Заглянув однажды в глаза Эли, он увидел в них мудрость и равнодушие глубокой старости. Поначалу это его пугало — глаза Сэмюэла Беккета на лице Одри Хепберн. Потом он стал находить в этом утешение.
Это был идеальный вариант. Юное тело, наполнявшее его жизнь красотой, в то время как с него снималась вся ответственность. Решал здесь не он. Ему незачем было стыдиться своей похоти — его возлюбленная старше его самого. А вовсе никакой не ребенок. Так он рассуждал.
А потом началась эта история с Оскаром, и что-то случилось. Какая-то... регрессия. Эли все больше вела себя как ребенок, каким казалась с виду: держалась расхлябанно, то и дело использовала детские выражения, словечки. Хотела играть.На днях они играли в «холодно-горячо». Когда Хокан не проявил должного энтузиазма, Эли сначала рассердилась, а потом принялась его щекотать. Ну, хотя бы ее прикосновения доставляли ему удовольствие.
Конечно, все это казалось ему притягательным. Эта радость, жизнерадостность...Но в то же время — пугающим, поскольку он был так далек от этого. Такой смеси похоти и страха он не испытывал даже в начале их знакомства.
Вчера вечером его возлюбленная заперлась в его комнате и провела там полчаса, перестукиваясь через стену. А когда наконец позволила Хокану войти, над его кроватью висел приклеенный скотчем листок со значками. Азбука Морзе.
Перед сном он едва устоял от искушения самому отстучать сообщение этому Оскару. Рассказать, чемЭли является на самом деле. Вместо этого он просто скопировал азбуку на другой листок, чтобы знать, о чем они перестукиваются.
Хокан уронил голову на колени. Плеск в ванной прекратился. Так больше не может продолжаться. Еще немного — и он лопнет. От похоти, от ревности.
Защелка ванной повернулась, и дверь открылась. Эли стояла перед ними совершенно голая. Чистая.
— А, это ты...
— Да. Какая ты красивая.
— Спасибо.
— Покрутись немного?
— Зачем?
— Так... мне хочется.
— А мне — нет. Дай пройти!
— Если покрутишься, я тебе кое-то скажу.
Эли вопросительно посмотрела на Хокана. Потом сделала пол-оборота, повернувшись к нему спиной.
У Хокана потекли слюни, и он сглотнул, уставившись на нее, буквально пожирая глазами ее тело. Самое красивое на свете. Так близко. И так бесконечно далеко.