Впусти меня
Шрифт:
Ну и пусть.
Будь что будет.
Лицо Эли было сантиметрах в двадцати от его собственного. Изо рта ее шел странный запах, как в сарае, где папа хранил металлолом. Да Ее дыхание пахло... ржавчиной. Она погладила его ухо кончиком пальцев. Прошептала:
— Я так одинока. Никто ничего не знает. Хочешь узнать?
— Да.
Она быстро приблизила свое лицо к нему и обхватила его верхнюю губу своими — теплыми и сухими. Его рот наполнился слюной, и он сомкнул губы вокруг ее нижней губы, тут же ставшей влажной и податливой. Их губы плавно скользили, изучая друг друга,
...подбегает к блюдам с едой, хватает ее руками. Вокруг него другие дети, большие и маленькие. Все едят. Во главе стола сидит... мужчина? Женщина?..
...Господин, с каким-то сооружением на голове, — должно быть, париком. Голову его венчает целая башня из волос. Он сидит, вальяжно откинувшись на спинку стула, с бокалом, наполненным темно-красной жидкостью, затем отпивает из него и благосклонно кивает Оскару.
Они все едят и едят. В глубине зала, у стены, Оскар видит бедно одетых людей. Они с тревогой следят за происходящим. Какая-то женщина, с коричневой шалью поверх волос, стоит, сцепив руки на животе, и в голове у Оскара проносится: «Мама».
Затем раздается позвякивание металла о край бокала, и все взгляды обращаются на господина во главе стола. Он встает. Оскар его боится. У него маленький, узкий рот неестественно красного цвета. Лицо белее мела. Оскар чувствует, как мясной сок стекает с его губ, во рту — кусок мяса, который он осторожно трогает языком.
Господин в парике вытаскивает кожаный кошель. Изящным движением он развязывает тесемки и высыпает на стол пару больших белых игральных костей. Кости катятся по столу, сопровождаемые гулким эхом, и замирают. Господин берет кости и протягивает их Оскару и остальным детям.
Человек открывает рот, собираясь что-то сказать, но в ту же минуту кусок мяса выпадает изо рта Оскара, и...
Губы Эли разомкнулись, она выпустила его голову из своих ладоней и сделала шаг назад. Превозмогая страх, Оскар попытался снова вызвать в сознании дворцовую залу, но тщетно.
— Это все было на самом деле, да?
— Да.
Они немного постояли молча. Потом Эли сказала:
— Хочешь уйти?
Оскар не ответил. Эли потянула край футболки, подняла руки, снова отпустила.
— Я никогда не причиню тебе вреда.
— Я знаю.
— О чем ты думаешь?
— Футболка... это та, с помойки?
— Да.
— Ты ее хоть постирала?
Эли не ответила.
— Ты все-таки иногда бываешь страшной грязнулей.
— Если хочешь, я переоденусь.
— Ага, давай.
Он читал о человеке, лежавшем сейчас на каталке. Серийный убийца.
Кого только не возил Бенке Эдвардс по этим коридорам, ведущим к моргу. Мужчин и женщин всех возрастов и размеров. Детей. Детских каталок у них не водилось, и мало что так брало Бенке за душу, как пустоты вокруг тела на каталке, когда приходилось возить детей: маленький контур под
Но сейчас перед ним был взрослый мужчина, более того — знаменитость.
Он вез каталку по пустынным коридорам. Единственный звук, нарушавший тишину, — скрип резиновых колес по линолеуму. Здесь не было никаких стрелок на полу. Попавших сюда непременно сопровождал кто-нибудь из персонала.
Бенке пришлось ждать на улице, пока полицейский фотографировал тело. За ограждением стояло несколько журналистов с камерами, снимающих здание больницы, сверкая мощными вспышками. Завтра эти фотографии окажутся в газетах, снабженные пунктиром, указывающим траекторию падения.
Одним словом, знаменитость.
Очертания под простыней ничем этого не выдавали. Очертания как очертания. Бенке знал, что мертвец выглядел как настоящий монстр, что тело его лопнуло, как воздушный шар с водой, упав на промерзшую землю, и был рад простыне. Под простыней все равны.
И все же многие, пожалуй, испытали бы облегчение, оттого что эта глыба мертвого мяса скоро окажется в холодильнике, чтобы затем переехать в крематорий, когда патологоанатомы сделают свое дело. У покойника была рана на шее, особенно заинтересовавшая криминального фотографа.
Хотя какая разница?
Бенке считал себя в некотором роде философом, — видимо, профессия накладывала свой отпечаток. Ему так часто приходилось видеть, что такое человек, когда не остается ничего наносного, что он даже разработал собственную теорию. Она была довольно проста: «Человек — это мозг».
Его голос гулким эхом отозвался в коридорах, когда он остановил каталку перед входом в холодильник, набрал код и открыл дверь.
Да. В человеческом мозге заложено все, с самой первой минуты. Тело — лишь система жизнеобеспечения, которую мозг обречен таскать за собой ради собственного существования. Но с самого начала в мозге заложено абсолютно все. И единственный способ изменить такого, как этот, под простыней, — это прооперировать мозг.
Ну или отключить.
Механизм, удерживавший дверь открытой десять секунд после набора кода, до сих пор не починили, так что Бенке пришлось придержать дверь одной рукой, а другой взяться за изголовье каталки и втолкнуть ее в холодильную камеру. Каталка ударилась о дверной проем, и Бенке выругался.
Небось в хирургическом в один миг бы починили!
И тут он увидел что-то странное.
Слева от выпуклости на месте головы покойника на белой простыне проступило коричневатое пятно. Дверь за спиной Бенке со стуком захлопнулась, когда он наклонился, чтобы получше разглядеть. Пятно медленно росло.
Кровь!
Бенке был не из пугливых. К тому же такое бывало и раньше. Наверное, тромб закупорил сосуд под черепной коробкой, и теперь от толчка кровь просочилась наружу.
Пятно все разрасталось.
Бенке подошел к аптечке первой медицинской помощи и взял хирургическую клейкую ленту и марлю. Он всегда находил смешным наличие аптечки в подобном месте, хотя она, ясное дело, предназначалась для живых людей, которые здесь работали и могли пораниться — прищемить палец носилками или еще что-нибудь.