Впусти меня
Шрифт:
— Как думаешь, сколько стоит такая штука?
— Не знаю. Много?
— Таких в мире всего два. Если раздобыть оба, то можно на них купить... ну, скажем, атомную электростанцию.
— Да ладно?!
— Ну, не знаю. Сколько стоит атомная электростанция? Пятьдесят миллионов?
— По-моему, миллиардов...
— А-а-а. Ну, тогда нельзя.
— А зачем тебе электростанция?
Эли засмеялась.
— Положи его в ладони. Сложи их ковшиком. Вот так. И покатай.
Оскар послушался, осторожно покатал яйцо в сомкнутых ладонях, и вдруг оно... треснуло и рассыпалось
— Извини! Я не специально, я...
— Тихо... Все в порядке. Осторожно, не рассыпь. Давай сюда.
Эли указала на белый лист бумаги на столике. Затаив дыхание, Оскар бережно высыпал сверкающие осколки из ладони. Некоторые из них были меньше капли воды, и Оскару пришлось провести пальцами по ладони, чтобы убедиться: в ней ничего не осталось.
— Я же его сломал!
— Вот, смотри!
Эли подвинула лампу ближе к столу, и тусклый луч осветил кучку металлических осколков. Оскар наклонился, посмотрел. Один осколок, не больше клеща, лежал в стороне, и, хорошенько приглядевшись, Оскар увидел на его гранях крошечные выступы и углубления, а с одной стороны — микроскопические бугорки. Он все понял:
— Это головоломка.
— Да.
— Но... ты что, сможешь ее собрать?
— Думаю, да.
— Но это же целая вечность!
— Да.
Оскар принялся разглядывать другие осколки, раскатившиеся по листку. С виду они были точь-в-точь как тот, который он только что видел, но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что все они немного отличаются друг от друга. Впадинки располагались по-разному, бугорки выступали под другим углом. У одного из осколков была гладкая сторона, по которой проходила тонкая золотая нить. Внешняя часть.
Он опустился в кресло.
— У меня бы крыша поехала.
— А представь, каково было тому, кто это сделал...
Эли закатила глаза и высунула язык, став похожей на гнома Дурина. Оскар рассмеялся. Ха-ха. Звук его смеха эхом отдался в стенах квартиры. Сиротливо. Эли села на диван, скрестив ноги, и выжидательно посмотрела на него. Он отвел глаза и окинул взглядом стол, заваленный игрушками.
Сиротливо.
Он снова почувствовал страшную усталость. Она не была «его девочкой», не могла ею быть. Она была... чем-то другим. Их разделяла огромная пропасть, которую невозможно... Он зажмурился, откинулся в кресле, и чернота под его веками представилась ему космосом, разделяющим их.
Он отключился, на секунду погрузившись в сон.
Пространство между ними наполнилось мерзкими липкими насекомыми, летящими на него, и, когда они приблизились, он увидел, что они вооружены острыми зубами. Он замахал руками, гоня их прочь, и проснулся. Эли сидела на диване и смотрела на него.
— Оскар. Я такой же человек, как и ты. Можешь считать, что у меня... очень редкая болезнь.
Оскар кивнул.
В голове мелькнула какая-то мысль. Какая-то деталь. Что-то важное. Не сумев ее поймать, он сдался. Но тут в голову пришла другая, страшная мысль. Что она только притворяется.Что внутри нее сидит старый-престарый
Не может быть.
Чтобы хоть как-то отвлечься, он порылся в своей сумке, достал плеер, вытащил кассету, прочитал надпись: «Kiss: Unmasked», перевернул: «Kiss: Destroyer», засунул обратно.
Нужно пойти домой.
Эли подалась вперед:
— Что это?
— Это? Плеер.
— Музыку слушать?
— Да.
Она ничего не знает. Такая умная, а ничего не знает. Интересно, что она делает целыми днями? Спит, конечно. А где же ее гроб? Точно! Когда она приходила ко мне по ночам, она никогда не спала. Просто лежала в моей постели и ждала рассвета. «Мне надо удаляться, чтобы жить, или остаться и проститься с жизнью».
— Можно?..
Оскар протянул ей плеер. Она взяла его с видом человека, не знающего, как с этим обращаться, но потом вставила наушники в уши и вопросительно посмотрела на него. Оскар указал на кнопки:
— Нажми на кнопку «пуск».
Эли пробежалась глазами по кнопкам, нашла «пуск». Оскар почувствовал себя спокойнее. Это ведь нормально — дать другу послушать свою музыку. Интересно, понравится ли Эли Kiss?
Она нажала на «пуск», и Оскар даже со своего кресла услышал хрипящие завывание гитары, барабаны, голос. Плеер включился на середине одной из самых тяжелых песен.
Глаза Эли расширились, и она закричала от боли. Оскар так испугался, что резко откинулся в кресле. Оно закачалось, чуть не опрокинувшись. Эли с силой выдернула наушники из ушей, оборвав провода, отшвырнула их прочь, заткнула уши руками и заскулила.
Оскар сидел, разинув рот и тупо уставившись на наушники, отскочившие от стены. Потом встал, поднял их. Да, такое не починишь. Оба провода были вырваны с корнем. Он положил их на стол и снова опустился в кресло.
Эли отняла ладони от ушей:
— Прости... мне было так больно!
— Ничего.
— Он дорого стоил?
— Да нет.
Эли сняла верхнюю коробку, сунула в нее руку, вытащила несколько купюр и протянула Оскару:
— Держи.
Он взял бумажки, пересчитал. Три по тысяче и две сотенных. С чувством, похожим на страх, он взглянул на коробку, откуда Эли достала деньги.
— Я... Он стоил всего пятьдесят крон.
— Все равно возьми.
— Да ты что... там же только наушники сломались, а они...
— Возьми! Ну пожалуйста...
Оскар заколебался, затем пихнул деньги в карман брюк, пересчитывая их на рекламные листовки. Где-то год работы... двадцать пять тысяч розданных рекламок. Сто пятьдесят часов. Больше. Целое состояние. Купюры похрустывали в кармане.
— Ну спасибо.
Эли кивнула, взяла со стола какой-то спутанный клубок с узелками, — наверное, очередная головоломка. Оскар смотрел на нее, пока она возилась с клубком. Голова опущена, длинные тонкие пальцы скользят по нитям. Он припомнил все, что она ему рассказывала: про папу, тетку в городе, школу, в которую она ходила. Вранье, все вранье!