Врачеватель

Железнодорожные пути предупреждающе вибрировали. Солнце скатывалось за густеющие на горизонте кучерявые тучи и слепило его выцветшие глаза. Но он не моргал. Он наслаждался болью и слезами, что текли по грубой смуглой коже и терялись в колючей неухоженной щетине. Они пытались защитить его, но ему не нужна была ничья защита. Он ничего не боялся. Не боялся ослепнуть, не боялся, что скоро по рельсам с грохотом промчится очередная электричка, унося прочь глупых людей, суетливых и никчемных. Он даже не боялся оглушительного звука воющей сирены, хотя

Его сухие руки едва заметно дрожали от нервного тремора, совершенно не соответствующего его возрасту. Огрубевшие пальцы не находили успокоения и без устали теребили край черного потрепанного портфеля. Он пытался обмануть себя, убеждая, что не болен, ведь он не может быть болен даже такой ерундой. У него еще слишком много дел: слишком много не излеченных душ, помочь которым никто, кроме него, не сможет.

Вот, например, она – его новая пациентка.

Он с легкой отеческой улыбкой на потрескавшихся губах щелкнул застежкой на портфеле, заглянул внутрь и подцепил дрожащими пальцами единственный крохотный предмет внутри большого пространства.

Солнце проиграло борьбу стремительно растущим тучам, но закатный сумрак еще не сгустился, а он все еще слезящимися глазами рассматривал потрепанную фотографию, с которой счастливо и чуть устало улыбалась девушка с большими карими глазами и тонким шрамом под нижней губой. Ее миловидное лицо с едва заметной россыпью веснушек и тонкими морщинками возле глаз наверняка притягивало к себе взгляды людей. На снимке она сидела прямо на траве, смотрела куда-то за объектив камеры и смеялась над шуткой фотографирующего ее человека.

– Ты была такой чистой.

Он сам не понял, произнес это вслух или просто подумал. Ему было все равно. Если бы кто-то сейчас находился рядом с ним, то наверняка сбежал бы прочь, придя в ужас от выражения на его лице...

Тяжелый пассажирский состав с грохотом пронёсся по рельсам, унося вдаль последних полуночных пассажиров, а земля вокруг испуганно задрожала. От поднятого порыва ветра оставленный на щебенке снимок с улыбчивой незнакомкой попал в ловушку и загнанно заметался из стороны в сторону. Девушка на нем все еще улыбалась, навсегда оставшись в моменте, когда фотография была сделана, но после этой ночи, её улыбка больше не радовала мир.

Очередной поток воздуха не пожалел тонкую бумажку, с размаху бросил её под тяжелые колеса. Секунда и в воздух взметнулись мельчайшие клочья, которые уже никто и никогда не сможет сложить в одну картинку.

***

Обида и злость скручивали внутренности, причиняя почти физическую боль. Ярость загнанной птицей колотилась внутри, и только природное упрямство, доставшееся от отца, не позволяло невысокой черноволосой девушке в строгой полицейской форме сорваться и закричать.

– Почему меня переводят? – тонкие губы были сжаты, а короткие ногти с бесцветным маникюром оставляли ссадины на ладони внутри сжатого кулака

– Как будто ты не знала, чем все закончится. – высокий мужчина в годах устало потёр виски и отпил воды из стакана. – Чем ты думала, когда пыталась открыть дело на Довича?

Глоток получился судорожным, и пришлось растягивать сжимающий мощную шею галстук, чтобы не задохнуться. Девушка поджала губы и сдвинула на лбу

– Буквами закона я думала! – рявкнула она: – Того самого, где написано, что можно делать, а за что нужно отвечать!

– Герман – сотрудник полиции, и сын главы Министерства обороны! – полковник повысил голос и тяжело выдохнул. Сердце и так подводило, а этот чертов глоток не в то горло совершенно лишил возможности нормально дышать. Пришлось расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке: – Я прошу тебя, Влада. Хватит спорить. Ни ты, ни я уже не можем ничего изменить.

Влада сжала зубы и на мгновение прикрыла глаза. Хотелось кричать, словно безумной, чтобы пробить это холодное спокойствие на лице человека напротив. Чтобы донести до него, насколько мерзкие слова вылетают из его рта, и к чему может привести его решение. Но кричать было нельзя, не позволял устав, который примерная отличница никогда не нарушала.

– Вы хотите сказать, – она стиснула зубы, из-за чего слова срывались со змеиным шипением: – что ему теперь все можно? Водить пьяным, гонять наркоту, влезать в драки, избивать людей, а утром, как ни в чем не бывало, надевать полицейскую форму и идти на работу?! А я, видя всё это под своим носом, должна продолжать делать вид, что ничего не знаю? Дядь Вов! – под влиянием бушующих эмоций она все же сорвалась и обратилась к полковнику не по уставу: – Разве не вы меня учили, что все равны перед законом?!

Мужчина поморщился, тяжело откинулся на кожаную спинку стула и потёр виски:

– Влада, поверь мне. – его голос звучал тускло и беспомощно: – Я не меньше твоего хочу, чтобы Дович сел. Но не могу я ничего сделать. Не могу!

Влада отвела глаза в сторону, чтобы дядя не видел заблестевших в них слез, а мужчина снова потянулся за стаканом. Вода внутри закончилось, как и в большом стеклянном графине, поэтому полковник только раздраженно цыкнул.

– А тут еще этот твой перевод. – мрачно продолжил он и вдруг с искренним отчаянием ударил по столу широкой ладонью: – Я ведь даже не знаю, куда тебя распределили, Влада! Я не смогу присматривать за тобой!

Нотки отеческой тревоги, проскользнувшие в голосе полковника, только сильнее разозлили девушку.

– Я не маленькая девочка, чтобы за мной присматривать, – твердо произнесла она и вытянулась по стойке смирно. В темных глазах горела нескрываемая злость и обида: – Я готова к переводу, товарищ полковник. – Влада снова сжала зубы и твердо добавила: – Но Герман получит своё, я обещаю.

– Отставить, старший лейтенант Исаева, – мужчина тоже потерял терпение. Поднялся с кресла и с силой уперся кулаками в задрожавшую поверхность стола: – Я категорически запрещаю тебе предпринимать какие-либо действия в сторону гражданина Довича! Ты меня услышала?!

– А вы уже не мой начальник, товарищ полковник, – ядовито отозвалась Влада, сминая в кулаках подол форменной юбки. – Я прошу предоставить мне приказ о переводе. Мне нужно собраться и сдать дела.

Полковник тяжело выдохнул и грузно рухнул обратно в кресло.

– Такая же упрямая, как отец. – ящик письменного стола он выдвинул с оглушающим грохотом.

Темно-зеленая папка рухнула на стол, и Влада не стала больше медлить. Подхватила её, прижала к груди и, не попрощавшись, бросилась к двери.