Враги

Шидловский Дмитрий

– Вы чрезвычайно интересный собеседник, - откинулся на спинку стула Коковцев.
– Я был бы рад подробнее обсудить с вами эти темы и здесь, и в Петербурге. Вы будете желанным гостем в моем доме.

– Да, генерал, - закивала мадам Коковцева, - всегда будем рады видеть вас.

"Это было бы неплохо", - подумал Алексей, косясь на юную Катю Коковцеву, рассматривавшую его с явным интересом. Вслух он произнес:

– Почту за честь.

* * *

Выбравшись из битком набитого людьми трамвая, Павел быстрым шагом пошел по улице, подняв воротник пальто и надвинув кепку на глаза - мелкие капли обильно сыпались с серого московского неба. "Черт побери, - раздраженно думал он, - когда наконец распогодится? Надоело, уже две недели дождь стеной. Комната в коммуналке, склоки с соседями из-за не

выключенной в туалете лампочки, скучная работа. Почему, зачем, для чего? Был бы прок. Я готов переносить любые лишения, готов подвергаться самой большой опасности, но только ради великого дела. А здесь я не нужен. Даже Петерс обращается ко мне все реже. Один интерес остался - тренировки со Спиридоновым. Но какой в них прок, если я не смогу применить эти навыки в реальных боях с врагами? Я загниваю здесь, меня поглощает быт. Я хочу сражаться, а меня гноят в канцелярии, заставляют разбирать заявки ингрийских, эстонских и шведских коммунистов на отдых в Астрахани и Новороссийске. Астрахани и Новороссийске! Если бы не Алексей, они бы ездили отдыхать в Крым. В красный Крым. А сейчас сами слова "Крым" и "Симферополь" - синонимы контрреволюции и белого движения. Врангелевцы объявили о создании собственного государства, строят укрепрайоны, возводят заводы, готовятся к новым боям. Врангель создал гражданское правительство, провел денежную реформу, установил новую налоговую систему. Похоже, собрался сидеть там долго! Леха прав, Крым естественная крепость. Взять его сейчас мы не можем. Сволочь ты, Алексей! Ну и что с того, что он сейчас не у дел, в отставке? Свое черное дело он сделал. Помог установить реакционный буржуазный режим в Северороссии, спас от неминуемой гибели белых недобитков в Крыму. А я? Да, я попортил ему немало крови в гражданской войне, перекрыл канал, по которому лучшие ученые страны бежали в Петербург, вот и все. Я думал, что, попав в этот мир, смогу способствовать скорейшему распространению коммунизма на всей земле, а смог лишь немного воспрепятствовать Алексею. Почему, ну почему я не включил его в расстрельные списки в семнадцатом? Скольких бед можно было бы избежать, сколько жизней наших товарищей сохранить! Вот он, мой враг, хитрый, умный, кровожадный. Всегда так было - самые хитрые и изворотливые обманывали народ, заставляли его работать на себя, служить себе. Я хочу положить этому конец, установить царство всеобщей справедливости на земле. А он противостоит мне в этой борьбе.

Да, он сейчас в отставке, но и я не у дел. Прохлаждается Леха, наверное, в какой-нибудь Ницце. Потом откроет свое дело, наверняка будет производить оружие. Чем еще заниматься такому паразиту, ненавистнику пролетарской революции и политикану со связями? Укреплять армии наших врагов. Я знаю, мы еще сойдемся в смертельном бою. Я не пощажу его. Он противится приходу справедливого мира, в котором я хочу жить. Он не имеет права на существование. Мы не имеем права сейчас на жалость. Жалость, сострадание - все это будет потом, когда мы победим. А сейчас - бой, кровавый, беспощадный. Мои цели светлые, значит, тот, кто сражается со мной, - на стороне зла. Я одержу победу".

Он свернул в парадную и поднялся по грязной, плохо освещенной лестнице на пятый этаж. Там, толкнув входную дверь, он попал в огромную кухню, где не менее семи женщин стряпали, кипятили белье, судачили. От огромных кастрюль поднимался пар, чадили керосинки.

– Паша, - закричала на всю кухню старуха Сидорова, - вы сегодня утром опять в туалете свет не выключили.

Павел бросил на нее такой взгляд, что она отшатнулась и замолчала. Пробравшись среди кипящих кастрюль и развешенного белья, Павел вошел в комнатку, служившую жилищем ему и Наталье. Жена кормила грудью месячную Розу, их первого ребенка. Она вопросительно взглянула на мужа.

– Наташа, - подсел к ней Павел, - наши дети будут жить в самом справедливом, самом светлом, самом чистом в истории обществе. Я залью землю кровью, чтобы это было так.

* * *

Алексей вышел из кабинета заместителя начальника департамента учета военнослужащих запаса. Вернувшись в Петербург, он обнаружил в почтовом ящике письмо с предложением посетить это учреждение. Первого июля двадцать третьего года была введена новая форма документов, удостоверяющих личность военнослужащих, и

ему, как генералу в отставке, предлагалось обменять старые документы на новые. Бюрократическая процедура, пустая формальность. Впрочем, времени было достаточно, и уже на следующий день он явился по указанному адресу. Учитывая высокое звание Алексея Татищева, его не стали томить в очереди к регистрационному окошку, а сразу провели к заместителю начальника департамента, который, постоянно расшаркиваясь и лебезя перед ним, лично выправил все бумаги.

Покончив с формальностями, Алексей вышел из кабинета, спустился в холл по скрипучей деревянной лестнице, где стояли в длинной очереди мужчины разного возраста. Алексей уже хотел пройти мимо, к выходу, но внезапно стал как вкопанный. Слева, прислонившись к стене и поигрывая деревянной палкой, какую обычно носят пожилые люди, стоял его однокашник по Хельсинкскому Морскому корпусу Павел Набольсин.

– Паша!
– Алексей направился к старому приятелю, раскрыв объятья, - Рад тебя видеть.

Набольсин оттолкнулся от стены и, заметно хромая, пошел навстречу. Они обнялись.

– Сто лет тебя не видел!
– воскликнул Алексей.

– Восемь, - поправил Набольсин, - с мая пятнадцатого.

– И как ты жил все это время?

– Да вот, - смущенно улыбнулся Набольсин, - ходил на "Диане". В семнадцатом на Моонзунде немцы шарахнули снарядом. Врачи ногу спасли, но теперь, как видишь, я не бегун. Отправили в отставку с присвоением чина старшего лейтенанта. Вот, собственно и все.

– А здесь ты за чем стоишь?

Набольсин отвел глаза и понизил голос, словно стыдясь чего-то:

– За военным социальным пособием. С работой сейчас тяжело. Фирма, в которой я работал техником, разорилась и...

– А ну, пошли!
– Алексей схватил Павла за плечо и почти силой вытолкал в коридор. Там он заговорил с напором: - Паша, ты что, не знал, кем я был, какие посты занимал? Почему не пришел ко мне?

– Я дворянин, а не попрошайка, - выпятил грудь Набольсин.

– Ну, ты же помнишь, - смягчился Алексей, - у тебя есть деньги - ты платишь; когда они есть у меня - плачу я. Еще полтора года назад я мог устроить тебя на такую должность! Да и сейчас...

– Нет, - Набольсин решительно помотал головой, - я не воспользуюсь твоей протекцией, как бы высоко ты ни поднялся. Это непорядочно, у меня есть гордость и честь.

Алексей тяжело вздохнул. Перед его мысленным взором прошли толпы побирушек, осаждавших его все годы, пока он был приближен к президенту. "Черт, - подумал он, - всякие ничтожества не считают зазорным не то что просить, а требовать для себя доступа к кормушке, приоритета и льгот, считая себя лучшими людьми во вселенной. А как встретишь порядочного человека и захочешь помочь, так он еще и отказывается. Порядочность - редкое явление в нашем мире, и самое трагичное, что порядочные люди словно нарочно загоняют себя в невыгодные условия по сравнению с маниакально размножающимися и загребающими власть и деньги прохвостами".

– А ты как?
– переводя тему разговора, осведомился Набольсин.

– В отставке, - бросил Алексей.
– Недавно вернулся из путешествия. Побывал в Японии, проехал по Америке и Европе.

– Молодец, - кивнул Набольсин.

– Вот что, - проговорил после непродолжительной паузы Набольсин, может, ты подскажешь, куда обратиться. Есть у меня одна идея. Я работал после отставки на производстве водонапорного оборудования и обнаружил интересную вещь. Петербургская вода очень плохо очищается.

– Так она же чистая*, - удивился Алексей.

* Сейчас уже мало кто помнит, что до 60-х годов двадцатого века петербургская вода была чрезвычайно чистой и имела прекрасные питьевые качества. В частности, завод "Бавария" был построен немцами в Петербурге не только с целью торговать здесь пивом, но в первую очередь потому, что уникальная петербургская вода значительно улучшала свойства немецкого пива. Увы, неумение россиян беречь свои богатства привело к тому, что сейчас вода в Петербурге уступает по качеству воде большинства крупных европейских городов. А вот то, что герой говорит о плохой очистке, правда. Вода в Петербурге начала двадцатого века фильтровалась настолько плохо, что, открывая кран, петербуржец мог увидеть в вытекшей из него воде мелкую рыбку.