Врата
Шрифт:
Я прослушиваю весь понедельник и часть вторника. Я не знал, что он так много работает, но, конечно, он ведь машина и не устает по-настоящему. Один или два пациента показались мне интересными, но знакомых не было, и все они были не лучше Иветты, Донны, С.Я, и десятка других. — Можешь остановиться, — говорю я и с минуту думаю.
Не так забавно, как я надеялся. Да и время мое истекает.
— Можно поиграть в любое время, — говорю я. — Сейчас поговорим обо мне.
— Что вы хотели бы увидеть, Боб?
— То, что ты обычно скрываешь от меня. Диагноз. Прогноз. Общие замечания относительно моего случая. Кем
— Пациент Робинетт Стенли Броудхед, — немедленно начинает он, — проявляет некоторые симптомы депрессии, хорошо компенсируемые активным жизненным стилем. Причина его обращения к психотерапевтической помощи — в депрессии и дезориентации. Он проявляет чувство вины и частичную амнезию на сознательном уровне относительно нескольких эпизодов, символически обозначенных в его снах. Сексуальное тяготение относительно низко. Отношения с женщинами в целом неудовлетворительны, хотя его сексуальная ориентация в целом гетеросексуальна на восемнадцать процентов...
— К дьяволу твои выводы... — начинаю я, рассерженный этим сексуальным тяготением и неудовлетворительными отношениями. Но мне не хочется с ним спорить, к тому же он говорит: «Должен сообщить вам, Боб, что ваше время почти кончилось. Теперь вам следует пройти в восстановительную комнату».
— Вздор! От чего мне восстанавливаться? — Но он говорит дело. — Хорошо, возвращайся к норме. Команда отменена — так я должен сказать? Отменена команда?
— Да, Робби.
— Ты опять! — кричу я. — Прими наконец решение, как ты меня будешь называть!
— Я обращаюсь к вам соответственно состоянию вашего рассудка: вернее, соответственно тому состоянию, которое хочу у вас вызвать, Робби.
— А теперь ты хочешь, чтобы я был ребенком? Ну, ладно, неважно. Слушай, — говорю я, вставая, — ты помнишь весь наш разговор, когда я приказал тебе показывать голограммы?
— Конечно, помню, Робби, — и добавляет, к моему удивлению, потому что уже десять-двадцать секунд, как мое время истекло:
— Вы довольны, Робби?
— Чем?
— Вы доказали себе, к собственному удовлетворению, что я всего лишь машина? Что вы в любое время можете контролировать меня?
Я замолкаю. Потом: «Значит, вот что я делал? — говорю я удивленно. — Ну, хорошо. Ты машина, Зигфрид. Я могу тебя контролировать».
А он произносит мне вслед: «Но ведь это мы и так знали? То, чего вы по-настоящему боитесь, то, что хотите контролировать, — это внутри вас».
Глава 20
Когда проводишь бесконечные недели так близко к другому человеку, что знаешь каждое икание, каждый запах, каждую царапину на теле, то либо начинаешь смертельно ненавидеть, либо погружаешься глубоко в другого, не зная выхода. У Клары и меня было и то, и другое. Наше маленькое любовное увлечение обернулось отношениями сиамских близнецов. И в этом не было никакой романтики. Между нами вообще не было пространства для романтики. И все же я знал каждый дюйм Клары, каждую пору, каждую ее мысль лучше, чем знал свою мать. И тем же самым путем: из чрева наружу. Я был окружен Кларой.
И, подобно инь и ян, она была также окружена мной; каждый из нас определял вселенную другого, и бывали времена, когда я (я уверен, что и она) отчаянно хотел вырваться и глотнуть свежего воздуха.
В день возвращения,
— И ты бы хотел знать, насколько больше, — сказала она, очаровательно улыбаясь.
Я знал. Мне сказал Шики. На ее счету было семьсот тысяч долларов с мелочью. Достаточно, чтобы вернуться на Венеру и прожить остаток жизни в относительной безопасности, если бы она захотела, хотя не могу вообще понять, как это люди могут жить на Венере. Может, поэтому она и оставалась на Вратах, хоть ей это было необязательно. «Ты должен наконец родиться, — сказал я, заканчивая свою мысль вслух. — Нельзя вечно оставаться в чреве».
Она удивилась, но готова была продолжать. «Боб, дорогой, — сказала она, вылавливая в моем кармане сигарету и позволяя мне зажечь ее, — ты в самом деле должен позволить умереть наконец твоей бедной маме. Мне трудно все время напоминать себе, что я должна тебя отвергать, чтобы ты через меня за ней ухаживал».
Я понял, что начинается игра в вопросы и ответы, но, с другой стороны, понял, что ничего подобного. Подлинная повестка дня не общение, а желание крови. «Клара, — приветливо ответил я, — ты знаешь, что я тебя люблю. Меня беспокоит, что ты достигла сорока лет, не установив долговременных отношений ни с одним мужчиной».
Она хихикнула. «Дорогой, — сказала она, — я как раз хотела поговорить с тобой об этом. Этот нос. — Она скорчила гримасу. — Ночью, как я ни устала, мне показалось, что меня вырвет, пока ты не отвернулся. Если бы ты пошел в больницу, там могли бы перевязать...»
Ну, даже я ощущал этот запах. Не знаю, почему так бывает со стандартными хирургическими повязками, но перенести это очень трудно. Я пообещал сделать это и затем, чтобы наказать ее, не закончил стодолларовую порцию ананаса, и она, чтобы наказать меня, раздраженно начала передвигать в ящике шкафа мои вещи, чтобы освободить место для содержимого своего рюкзака. Поэтому мне, естественно, пришлось сказать: «Не делай этого, дорогая. Как я тебя ни люблю, мне кажется, что лучше я ненадолго вернусь в свою комнату».
| ОТНОСИТЕЛЬНО ВЗРЫВОВ
|
| Доктор Азменион. Естественно, можно получить
| данные о новой и особенно сверхновой. Это многого
| стоит. Когда происходит взрыв, я хочу сказать.
| Поздние наблюдения мало что дают. И всегда ищите
| наше Солнце, и если сможете опознать его, делайте
| все возможные снимки, во всех частотах, весь район