Вратарь Республики

Кассиль Лев Абрамович

Гривастые кони легко понесли сани. Сани взлетали на ухабах, как на большой волне.

— Даешь девятый вал! — кричал Антон.

Девушки, свесив ноги в валенках за высокие борта саней, взвизгивали.

Глубоким грудным голосом пела Груша:

И в минуту расставанья,Отправляясь в дальний путь,Утоли мои страданья —Расскажи чего-нибудь.

И Антону казалось, что он переваливает через Волгу, как

прежде, на большом дощанике со своими девчатами…

На перроне грузчицы совсем расстроились. Когда настала минута прощания, девушки откровенно всплакнули.

— Ну, буде! Буде вам, наводнение опять…

Антон моргал и отворачивался. Потом он расцеловался со всеми по очереди, просто и строго.

Глава ХХVII

НИКОЛА-НА-ОСТРОВКЕ

Карасик возвратился из похода загорелый, выпрямившийся. Нос перестал лупиться, и вид у Евгения Кара был отличный. Все его корреспонденции, статьи, очерки были напечатаны. Отличные волжские пейзажи крепко были спаяны в них с точным техническим описанием машины. Не удержался Карасик, как всегда, и от философии. Принцип глиссера, умение использовать сопротивление воды, стремительное скольжение судна через препятствия он подкреплял историческими метафорами. Скромный поход экспериментальной машины в его очерках превратился в увлекательнейшее путешествие. Читатели, открыв газету, искали очередную корреспонденцию Евгения Кара.

Он шел по коридору редакции. Все двери открывались справа и слева, и из каждой неслось иронически-торжественно: «О-о-о-о!.. А-а-а!..» Сейчас же в тесном проходе у отдела информации собрались литературные сотрудники. Карасика плотно окружили. Его расспрашивали о приключениях, об ощущениях, щупали, целы ли у него кости. Потом его вызвали к редактору.

— О, другой вид, — сказал редактор, — совсем другой вид!

— Все другое!

— Ну, нашли свой мужественный коллектив?

— Нашел и вошел…

Еще в походе Баграш и Настя договорились, что связь с Гидраэром у Карасика останется теперь постоянной. Он будет работать по совместительству в заводской многотиражке. Карасик не представлял себе, как после крепкого волжского ветра, который раздирал ноздри и обтачивал скулы, он вернется в пропахшую йодоформом духоту чужого кабинета. Он с ужасом думал, что все, с таким трудом накопленное им во время похода — это ощущение хорошо продутой, свежей жизни, мужества, скорости, — он растеряет в неуютной своей комнатке… И ему хотелось, чтобы поход никогда не прекращался.

— Да перебирайтесь-ка к нам на постоянство! — предлагали глиссерщики.

— Верно! Переезжай вовсе — рви концы, крепи начало, — так говорил Баграш, с которым Карасик был уже на ты. — Мы, как приедем, тебе угол подремонтируем в общежитии, а пока со мной можешь.

— Милости прошу к нашему шалашу, чай да сахар! — поддакивал Фома.

Только Бухвостов ничего не говорил.

— А как по-твоему, Коля? — допытывался у него Карасик.

— Что ж по-моему? — отвечал Бухвостов. — У нас вход свободный. И выход тоже.

Карасик очень сдружился с гидраэровцами. Его самого

тянуло крепко связаться с ними не только в походах, не только на бивуаках, но и в оседлой их жизни. Как всегда, он искал примеры в биографиях известных людей. Вот живет Шолохов около колхозников своих, казаков. И Евгений Кар должен жить с племенем этих дружных быстроходных людей. Их бодрый дух наполнит его сердце необходимой свободой. Он больше не будет себя ощущать пасынком. Он примет закон коммуны, заговорит басом и будет играть в футбол. И каждый день он будет видеть Настю Валежную.

— Вы хотите, чтобы я переехал? — спросил он Настю.

— Переезжайте, нам нужны люди.

— А я вам нужен?

— Если бы не нужны были, не приглашали бы.

— Нет, вам лично хочется, чтобы я переехал? — выпытывал Карасик.

— Это зависит не от меня.

— Нет, это зависит от вас. Хотите, Настя, я перееду из-за вас?

— Тогда вы легко сможете выехать из-за меня, — ответила Настя и строго посмотрела ему в глаза. — Послушайте, Евгений Кар, вы всегда так многословны?

— Хорошо, — сказал Карасик, — я буду односложен.

— Так переедете?

— Да.

— И не будете глупить?

— Нет, — сказал Карасик.

Через несколько дней, зайдя в секретариат редакции, Карасик спросил:

— Кто у нас личным столом занимается?.. Товарищ Маклевская, запишите мой новый адрес: завод Гидраэр, бывшая церковь Никола-на-Островке, общежитие Брокфут.

— А что это значит Брокфут? — спросила секретарша.

— Бытовая рабочая опытная коммуна футболистов.

— Вы — и футболист? Господи, куда вам! Вот жизнь надоела!

— Да, такая надоела! — объявил Карасик и сделал стойку на стуле, но свалился на пол и ушиб плечо.

— Вы стали какой-то не такой, — заметила секретарша, — погрубели, а были такой хиленький, симпатичный.

— К черту симпатичную согбенность! — заорал Карасик и победительно вышел из комнаты.

— Ужасно он забавный и милый! — сказала машинистка.

Общежитие гидраэровцев помещалось в бывшей церкви Никола-на-Островке. Уютные комнатки были отделаны на хорах и в приделах, а большой церковный :зал назывался кают-компанией и был местом общих сборищ. Поперек его висела волейбольная сетка. Между окнами стояли столы с чертежами. В бывших царских вратах было укреплено знамя гидраэровцев. Местами проглядывали незамазанные лики угодников, окруженные, как подушками, взбитым паром облаков.

Легкий, едва уловимый, но неистребимый дух ладана витал еще в углах и смешивался с аппетитным запахом готовки. Это управительница коммуны, мать гидраэровца Яшки Крайнаха, всеобщая мама Фрума, готовила коллективную яичницу.

Вселению Карасика неожиданно стала чинить препятствия администрация Гидраэра. Карасику пришлось познакомиться с юрисконсультом Гидраэра — Валерианом Николаевичем Ласминым. Ласмин был тонкий буквоед, но крайне нежный и чувствительный человек. Он говорил, что глубоко чувствует природу, любил пофилософствовать о широте исконно русской натуры и поэтому носил смешную козлиную бородку, но усы брил, отдавая дань требованиям Европы.