Вратарь Республики
Шрифт:
Узнав все, Карасик задумался.
— Поделом Антону, конечно, но…
Карасик в душе был очень зол на Кандидова. И все-таки ему было жаль Антона. Не так было все задумано.
— Эх, это скверно, — сказал он.
— Конечно, не важнецки. Ну, ничего, как-нибудь. Ты дыши, дыши, Карась, набирай духу. Поправляйся. Молодец ты у нас, Евгений!
Он осторожно и неуклюже потрепал Карасика по голове и на цыпочках вышел.
Звонили из газеты, из комитета. Карасик почувствовал себя героем. Вот все его любят. «Пострадал физически, получил повреждение» — как
За окном, затихая, погромыхивала Москва. Дружелюбно подмигивали ее огни. Нет, он не сердит на Тошку. Игра… Он устроился поудобнее. Мешали бинты. Он подложил руку под щеку, как в детстве. По стене и по потолку прошли веером полосы света. Несмотря на бинты, Жене было очень легко и уютно. Он засмеялся, счастливый, и уснул.
Ему ничего не снилось.
Ночью кого-то занесли, кто-то заходил, что-то двигали. Он слышал это сквозь тьму и сон. Но просыпаться было лень.
Он проснулся, когда стало совсем светло. Утро было необыкновенно светлое, веселое, праздничное, как в детстве, в первый день каникул весной. Он лежал лицом к стене. По стене плыли розоватые и сиреневатые отсветы, Стена была словно фарфоровая.
Карасик услышал чье-то дыхание. Осторожно, чтобы не разбудить дремавшей боли, он повернулся. По улице, наверное, прошел стекольщик, и по потолку некоторое время шатался солнечный заяц с зелено-оранжевым краем…
У противоположной стены стояла кровать. Там спал новый больной. Его внесли ночью. Больной дышал глубоко и шумно. Длинные ноги его вылезали за прутья койки.
Голова больного скрывалась за больничным столиком, который стоял между постелями. Карасик стал тихо отодвигать тумбочку. Ему хотелось взглянуть на соседа.
Он увидел мятую подушку, загорелую шею, страшно знакомую. Забыв о боли, Карасик приподнялся на секунду и успел разглядеть седой клок на растрепавшейся голове соседа.
Но в ту же минуту Антон пошевелился. Простыня забушевала на нем, как море. Он повернулся, хрустнули кости.
Продрал глаза и уставился на Карасика. Спросонок Антон ничего не мог понять. Он пожевал губами, зажмурился. Потом снова открыл глаза и со снисходительным недоумением не вполне проснувшегося человека взглянул на Карасика. Он поднял брови, моргнул, рот его медленно открылся и закрылся. Карасик заметил бледность и желтизну его лица, темные, словно закоптелые круги под глазами. Антон медленно заливался краской. Он засопел. Они долго смотрели друг на друга молча.
Карасику вдруг стало весело.
— Антону Михайловичу, наше вам! — сказал он.
— Здравствуй, Женя… — пробормотал Антон.
Оба одновременно откинулись на подушки. Как дальше говорить, никто не знал. Минут пять они лежали неподвижно и безмолвно.
— Вот, опять встретились, — сказал Антон.
— Да… А ты как сюда?
— А, невезение. Можешь поверить, газ ушел…
Карасик подозрительно взглянул в лицо Кандидова. Антон опустил глаза.
— Женька, — наконец решился он, — не хватит нам в разрывушки играть, а?
— Это твой почин.
— Ну, сдаюсь, сдаюсь, ты выиграл. Достаточно с тебя?
— Эх
— Женя, честное слово, ненароком… Можешь ты поверить?..
— Все у тебя ненароком: и газ и коробочка. Молчи уж, знай, змей ты коробчатый!
Это просто непроизвольно выскочило у Карасика. Он сам не мог понять, откуда пришло ему в голову такое сочетание: змей коробчатый. Само так сказалось.
Но от этого восклицания, напомнившего детство, смешное соперничество, оба разом повеселели и обрадовались.
— Женя! Эх, Женька, пойми ты!..
— Ладно уж, черт с тобой! — беззлобно сказал Карасик.
Они лежали друг к другу лицом, испытывая чувство счастливой неловкости, и весело хмурились.
— Женя, — сказал вдруг Антон и плотно прикрыл глаза, — можешь, пожалуйста, ржать надо мной, что я бабой стал. Но знаешь, какой ты для меня есть друг? Самый дорогой ты, родной мне человек изо всех на свете. Вот!.. — Он сердито повернулся лицом к Карасику. — Не веришь?.. Не надо.
— Тоша, — сказал Карасик, — Тошка, я же как дурак, тебя самого люблю, черта!..
Оба не могли больше вмещать в себе всю внезапно забушевавшую нежность.
— Давай, что ль, уже окончательно почеломкаемся, — сказал, приподнимаясь, Антон и спустил ноги на пол.
— Только осторожненько. У меня ребро… — предупредил Карасик.
Антон сконфузился.
Когда мама Фрума и Груша в дозволенный час, с цветами, кулечками, свертками, пакетиками, бутылками, робко заглянули в дверь палаты, не зная, чем кончилась затея Баграша свести Антона с Карасиком в больнице, они увидели, что Кандидов, набросив на плечи халат, сидит на постели у Карасика. Друзья вели такой разговор:
— Э-э-э, ты, дурной михрютка, — говорил Антон, — игрок!
— Сам дурак, у-у, обалдуй здоровый! — умиленно отвечал Карасик. — Съел голешник?
Оба крайне смутились, увидя вошедших, Антон нырнул под одеяло на свою кровать.
— А-а-а, — сказала мама Фрума, — вот он, глядите на него… Блудный сын.
— Блудный сукин сын! — сказал Карасик.
— Ну как, заживает, легче?.. — озабоченно спросила Груша у Карасика и сердито повернулась к Антону. — У, травленый! Напугал меня вчера до смерти. Спасибо скажи, что жив остался и глаза твои целы. Я бы тебе их повыдирала, если бы Женечку вовсе убил, оглашенный.
— И когда вы этот пакостный футбол бросите? — говорила мама Фрума. — Что это за интерес, я не понимаю: не выиграл, так огорчение, выиграл, так что из этого?
Потом, хорошея от смущения, Груша сидела у постели Карасика. Она прибрала на столике, поправила подушки и даже отважилась разок погладить ему руку. И всегда это смешило Карасика, а теперь тронуло. Он видел нежный затылок, отягощенный тугим, увесистым узлом волос, подбородок с ямочкой. Большая, сильная, она двигалась легко. Ветерок шел от ее руки. Простая, ясная красота ее, открытая и милая, взволновала сегодня Карасика. Дурак он был, что не хотел замечать ее внимания раньше.