Время грозы
Шрифт:
Наташа опять отвлеклась. Ее взгляд упал на краешек длинного черного платья. Полина Станиславовна. Черна лицом, в тон платью, но держится хорошо, в обморок не упадет. Кровь, старинная кровь… Или просто сила…
И младший сын, Дмитрий Иванович, рядом с матерью, спокоен до непроницаемости.
А старший, Михаил Иванович, которого многие обвиняют в смерти отца? Тоже где-то здесь, но старается быть незаметным… Ах, подумала Наташа, не суди, да не судим будешь.
Даже Жданoвскую судить не стану,
А уж второй, спустя два с половиной месяца после первого, — и вовсе ничто, казалось, не спровоцировало. Всё в душе, всё…
Панихида закончилась. Гроб вынесли из дворца, установили на артиллерийском лафете, в полной тишине двинулись к Невскому, повернули направо.
У Московского вокзала подняли гроб на плечи и, медленно-медленно, понесли к поезду. Один тепловоз, три вагона — для покойного и его семьи, для августейшей фамилии, для охраны.
В Ярополец Волоколамского уезда, родовое поместье. На родовое кладбище.
Три часа пополудни. Издали донесся звук орудийного залпа — это отсалютовали бывшему премьеру пушки Петропавловской крепости.
На перроне караул вторил пушкам выстрелами в воздух.
Поезд тронулся.
Пошли обратно по Невскому. Федор неловко задел Наташино плечо своим, едва не споткнулся.
— Наталья Васильевна… Не знаю, как сказать…
Она, впервые за весь день, посмотрела Устинову в лицо.
— Наталья Васильевна… С женой у меня кончено… Детей, конечно, не оставлю… Но жизнь моя — там…
Он поднял руку.
— Там… Зимой Второе Поселение закладывать станем… Впрочем, времен года там нет... а жизнь моя есть… И в вас моя жизнь… Господи, что я несу…
— Федя, — просто сказала Наташа, — а давно ли мы с тобой на «вы»?
— Волнуюсь, — пробормотал Федор, — прости, Наташа. Полетишь со мной? Руку и сердце предлагаю. Развод, если вам… тебе… если по канону нужно, Владимир Кириллович, я думаю, словечко замолвит, ему же не откажут… Иван Михайлович вот умер… А Максим — помнишь? — говорил, мол, отвечаешь мне за Наташу…
Он совсем смешался.
Пошел редкий снег, первый в году.
— Ну? — выдохнул Федор.
— Я подумаю, — ответила Наташа. — Я подумаю.
Они остановились у входа в «Англетер».
— Я главное забыл, — проговорил Федор. — Как мальчишка, ей-богу… Ты только ответь. Как бы ни ответила, да или нет, — ответь. Главного это не изменит. Я — тебя — …
— Я знаю, — проговорила Наташа. И спросила отрешенно. — Как думаешь, есть вероятность, что Максим вернется?
— Ждешь его?.. О вероятностях не со мной лучше — с Николаем.
— Я спрашивала… Не хочет он отвечать, говорит — думаю, работаю… А Максима — жду, конечно… Ты когда обратно?
— В понедельник, — Федор печально посмотрел
— Нет, — сказала она. — Мне одной побыть нужно. А в воскресенье отвечу. Ты мне позвони в воскресенье. Хорошо?
34. Четверг, 7 ноября 1991
Трансляция прощания с Иваном Чернышевым закончилась. Немногочисленные поселенцы, заинтересовавшиеся ею и позволившие себе потратить время, тихо разошлись по своим делам. Макмиллан продолжал неподвижно сидеть перед погасшим экраном.
— Судья, объясните, — попросил Кшиштоф Розумецкий, сегодняшний дежурный оператор. — Ведь мы уходим от этого мира, правда? От этой, вы сами сколько раз говорили, несвободы, к истинной свободе. Через ответственность за самих себя. А вы, я же вижу, по-настоящему скорбите по человеку, который как раз эту несвободу отстаивал. Свою жизнь положил за нее, и много других жизней тоже. Да и вообще, что нам за дело до всего этого?
— Попробуй разыскать профессора Румянцева, — невпопад отреагировал Джек. — Он там был. Я видел.
Кшиштоф стремительно прошелся пальцами по клавиатуре.
— Не отвечает, — сообщил он минуты через полторы.
Макмиллан поднялся, направился к выходу. Уже в дверях остановился, повернул голову к оператору, произнес:
— Ты молодой. Твои слова — мертвая догма. Да, я так говорил. И говорю. Но всегда всё по-разному. Необходимо понять — по-разному. Этот человек много делал для нас. И он был — человек. Сильный. Я уважал его. Продолжай разыскивать Румянцева.
— Да, Судья, — отозвался Розумецкий.
Он пока не понял, вздохнул Джек. Может быть, позже… хотя и это неизвестно…
Первое поколение, размышлял он, проходя коридорами Поселения. Они несвободны. Все мы несвободны. Только пытаемся освободиться, пойти дальше.
Они, все мы — плоть от плоти старого мира. В наших попытках мы так же ограниченны и фанатичны, как ограниченны и фанатичны миллиарды довольных своей жизнью, или недовольны, но рассчитывают улучшить жизнь, не ломая ее рамок.
А мир, породивший нас, остается родиной. Может быть, наши дети сумеют преодолеть это. Нет, и не дети — дети детей. Внуки внуков.
И я тоже ограниченный фанатик, жестко признался себе Судья. Разница только в том, что понимаю это. И еще в том, что видел призрак другого, совсем другого мира.
Интересно, как там Горетовский… Не дает покоя его история. Мешает работать здесь, тянет туда, на Землю.
Надо жениться, пришло в голову. Макмиллан усмехнулся.
Вот и Чернышев ушел. Тайный проект Румянцева теперь не скоро развернется заново. Впрочем, на Чернышева надежд тоже уже почти не оставалось. Но «почти» и «совсем» — разные вещи.