Время грозы
Шрифт:
Тоска, тоска…
Вернулись шныри, посланные на кухню, среди них и Зинка. Он почтительно поставил на Максимову шконку миску едва теплой баланды, положил рядом ложку и пайку плохо пропеченного хлеба, гулко глотнул. Максим посмотрел на педераста: тридцатник ему, наверное… на голове тряпка, изображающая платочек, передних зубов нет, кожа нечистая, угреватая, глаза подведены углем… Мразь ведь, а жалко… Но жалости волю давать нельзя. Пожалеть шныря — не его приподнять, а себя приопустить.
— Пошел, пошел, — сказал Максим
Зинка убрался с глаз.
От этой еды с души воротило, но голод, неизбывный голод, как всегда, оказался сильнее. Максим не успел оглянуться, как миска опустела. Половину хлебной пайки он оставил на вечер — заховал за подкладкой бушлата.
— Что, Америка, смолотил? — смотрящий зорок, на то он и смотрящий. — Слышь, а рoман тиснешь?
Не отвяжется, понял Максим.
Он перебрался на соседние с Бубнем нары, достал кисет, клочок газетки. Бубень протянул беломорину:
— Покури моих.
— Давай, Америка, жарь, — азартно воскликнул Репа, самый молодой и самый простодушный из приближенных пахана. — Про Луну давай!
Максим неторопливо закурил, пустил дым затейливыми кольцами, подумал.
— Нет, про Луну не буду. Про Марс расскажу.
И он завел про то, как умный профессор Румянцев придумал сворачивать и разворачивать пространство наподобие бумажного листа, и как однажды свернул его, да так ловко, что Земля с Марсом оказались рядышком, и как устроил между ними широченный туннель, и как запустил в тот туннель ракету с русскими космонавтами, и как они, стало быть, высадились на Марс.
— А американцы что? — перебил Репа.
— Да пацаны сопливые, — успокоил Максим.
— Эхма, — восхищенно зажмурился Репа.
Максим продолжал. На Марсе путешественники нашли и воздух, и воду, и всё, что нужно для жизни. Там росли леса, чистые и светлые, хотя и густые. Через леса проходили широкие ровные дороги, и те дороги соединяли меж собой сверкающие города. А жили в городах, как ни странно, тоже русские, и все у них было хорошо, но нависла над ними страшная опасность: из другого пространства — с другого листа бумаги, пояснил Максим, — уже проникли злобные и коварные завоеватели.
Дальше на авансцену рассказа выступал друг профессора Румянцева, доблестный контрразведчик Устинов.
— Про баб-то будет? — зевнул во весь рот уголовник по кличке Гусь.
— Цыть! — рявкнул Бубень. — Кто еще пасть раззявит, в парашу обмакну! Шпарь, Америка!
— И про баб будет, — успокоил слушателей Максим.
Будет, будет, подумал он про себя. О Наташе я вам рассказывать не стану, вот еще. А вот женщину, похожую на Маман, в дело введу. Пусть хитро обольстит главаря агрессоров, да и того… голову, что ли, пусть ему отрежет.
Юдифь и Олоферн, сообразил Максим и улыбнулся, не прерывая рассказа. А что, сойдет…
Он мог молотить эти рoманы часами напролет, не загружая мозг. Когда-то, в другой, абсолютно другой
Нет, самому Максиму беречься было ни к чему. Он не боялся. Его не трогали при жизни Миши-Бороды, не трогали и после. И не тронут. В авторитет вошел… Вон, и в поле не ходит, когда не хочет. А сегодня — неохота, от сырой капусты жажда страшная почему-то. И пучит, лучше в бараке пересидеть…
Но жизнь действительно окрашивалась, пусть и скудно, даже когда сам тискал. Даже когда не вдумывался особо в то, что молол.
Все развлечение…
Приступая пару лет назад к этим своим развлечениям, Максим хотел начать с «Графа Монте-Кристо», как, вроде бы, у Солженицына и было описано. Но обнаружил, что помнит Дюма плохо. И стал рассказывать из Джека Лондона — про Смока и Малыша. Заключенным понравилось…
Уже потом тиснул-таки и Дюма — бoльшую часть придумал туда сам. И это тоже прошло на ура. Еще позже стал рассказывать нечто на основе собственных приключений. И удивился, когда выяснилось, что именно такие рассказы воспринимаются лучше любых других. Ну, конечно, вставлялись, почти сами собой, эпизоды — то из Шекспира, то из Гоголя, то из древнегреческих мифов. То, как сегодня, из Библии.
Вот он несколькими фразами изобразил Маман, добрался до сцены обольщения.
— Сеанс, — пробормотал кто-то из слушателей.
Вот хрупкая, но решительная и самоотверженная Анна Малинина начала отрезать голову вражеского командующего. Вместо кинжала (или чем там орудовала Юдифь?) Максим снабдил свою героиню ржавой ножовкой. Для убедительности.
— Лабуда! — вякнули из-за спины Бубня. — Она ему бoшку пилит, а он что ж, даже не проснется?!
— Ты чем слушаешь, мерин? — возразил Гусь. — Она ж ему перед тем укол поставила!
— Все, — сказал Максим. — Хватит на сегодня, устал. Продолжение следует.
— Отдыхай, Америка, — Бубень протянул ему еще одну папиросу.
Сунув ее туда же, где уже хранился кусок хлеба, Максим вышел из барака.
Привычно, вяло, не вызвав эмоций, мелькнуло: вот как раз на этом самом месте — там, у нас — Южная Набережная, дом двадцать восемь. И так же привычно последовало: с ума сошел… Где там, где у нас? Ты, дорогой, здесь, а все то — морок…
Сходить в лес, подумал он? В жилой зоне пусто, проволока колючая пообвалилась во многих местах. Сходить, а к обеду вернуться.
Или не вернуться.
Он уже много раз покидал лагерь, добирался до своей поляны, или просто бродил по лесу, однажды даже рискнул: обогнув Минино, посетил Григорово. Постоял на платформе.