Время щенков
Шрифт:
Над верхней губой белой росомахи растет угольно-черная шерсть. Уголки этой полоски загибаются вверх, и потому морда подкрадывающегося хищника кажется веселой, добродушной. Те, кому удалось выжить после встречи с хозяйкой Белого Поля, говорят, что именно эта «улыбка» пугает больше всего.
Злоумышленник смотрел на грозного Оле и медленно складывался вчетверо.
– Ну так что?
– Я хлына!
Злодей заорал так внезапно и громко, что даже Оле отшатнулся. Взвившись со стула почти до потолка, преступник заскакал по комнате. Глаза его закатились, зубы были
– Я хлына! Горячее мясо! Вку-усно! Их страх! Моя власть!
– Прекрати паясничать!
Мне доводилось видеть Хельгу строгую, недовольную, решительную, сердитую и разгневанную, но никогда прежде я не думал, что мою сестру можно испугаться. Даже когда она примчалась из Гехта в Къольхейм, готовая драться и преступить закон, если не удастся по-другому забрать меня у жреца беспощадного Дода, не было в Хельге такой ярости. Словно столб неукротимого пламени стояла сестра, так, что хотелось отпрянуть, заслониться рукой.
Но выдающего себя за хлыну это не смутило.
– Хочешь знать, как я убивал их? – крикнул он, подскочив к Хельге. – Как я охотился? Почему они не сопротивлялись, не могли кричать? Слушай!
Хельга, согнувшись, сидела за столом. Она запустила руки в волосы, и светлые пряди, обычно аккуратно причесанные и уложенные, неряшливо свисали между пальцами.
– Милость Драконов! – простонала сестра. – И что мне, дуре, в Къольхейме не сиделось? Не знала бы ничего… – Хельга уронила руки на стол и мученически запрокинулась назад. – Он же наслаждался своей жестокостью! Убивал, мучил ради удовольствия. А с каким смаком рассказывал. Немыслимо! Ларс, как ты сможешь записать все это?
Драконы свидетели, я хотел бы сразу и навсегда забыть все услышанное сегодня. Гехт не Острова Радости, здесь случаются убийства и прочие жуткие преступления, но чтобы так… такое… Лучше бы в городе завелась настоящая хлына!
– Ларс, ты сможешь? – повторила Хельга. – Это ужасно, но нужно…
Я подошел к сестре и обнял ее, а Хельга положила руки поверх моих. Так и сидели мы, пока не пришел Оле.
– Знаешь что, Хельга, наши просят, чтобы ты ключ от камеры этого… хм… к себе взяла. Понимаешь ведь, почему. Сумасшедший он или нет, но ребята видели, что он сделал с теми девочками. А если еще узнают все остальное… Этот нелюдь должен дожить до суда и казни.
Хельга смотрела на ключ и быстро-быстро проводила ладонями по лицу и растрепавшимся волосам, приводя их в порядок. Пара минут, и она снова стала спокойной и аккуратной. Только я и Оле знаем, что невозмутимая хесса Къоль, главный прознатчик Гехта, кремень-баба, как тихо и уважительно называют ее стражники, способна плакать.
– Нет, Оле, – сестра отодвинула от себя положенный на стол ключ. – Отдай его Гудрун, уж она точно спрячет так, что никто не найдет и не допросится отдать. А я… Я ведь тоже не из стали, и видела и слышала все.
– Ясно, – вздохнул Сван. – Прямо хоть нового стражника нанимай, чтобы еду этому гаду приносил и в окошко совал.
– Нужно еще раз все проверить.
– Прецедент. При обучении стражников рассказывать обязательно. Если еще кто-нибудь когда-нибудь удумает…
– Ларс запишет в хронику…
– Копию в наши архивы…
– Известить храм Дода…
– Точно. Случай такой, что…
Мастера взялись за работу, а у меня тоже есть дела. Я тихонько вышел и прикрыл за собой дверь. Хельга и Оле даже не обернулись.
Запись о нелюди, мнившем себя хлыной, я сделал красными чернилами. Торгрим Тильд называл их «тревожными». Любой хронист, увидев в летописи красные строчки, поймет, что это нечто очень важное.
Поставив последнюю точку, я минут пять разглядывал написанное с каким-то странным удивлением. Такие ровные строчки, ничем не отличаются от прочих записей в летописи…
Вдруг накатило сильное, до тошноты отвращение. Выбежав на улицу, я зачерпнул горсть снега и долго тер лицо и руки.
Наконец полегчало. Я еще немного потоптался возле ратуши, размышляя, вернуться ли мне туда или идти домой. Ратуша победила.
Когда в Гехте кто-нибудь умирает, отличную кухарку Гудрун зовут помочь приготовить поминальную трапезу. Вернувшись с похорон, наша домоправительница всегда греет руки возле печи, чтобы растаяли мелкие ледяные иголочки и крючки, которые сидящая рядом с покойником смерть со скуки втыкает в живых.
Вот и я хотел «отогреться» возле бесстрастных хроник, понять, что ужас и зло, творимые нелюдем, уже становятся прошлым, историей, уходят из жизни города и нас, и однажды окончательно превратятся в ровные строчки на пергаменте, напоминание, предупреждение, но – хочется верить, – им не придется стать ключом к разгадке нового преступления.
Я положил перед собой раскрытую хронику, но вместо того, чтобы читать, уставился в окно. Мысли кружили поземкой. От Хлыны – убийца так и не назвал своего настоящего имени – почему-то повернули к заезжему купцу. Ну и тип этот Гест Гастис! Но пусть уж лучше ухаживает за вдовой Торой, а мою Герду оставит в покое. Может быть, он и хороший человек, но… А это еще что такое?
Покуда я предавался горестным размышлениям, чернила в хронике изменили цвет с тревожного красного на привычный черный. Быть такого не может! А, так это просто я, растяпа, раскрыл не ту летопись. Вот и жирное пятно у края страницы. Похоже, что с хроникой Орма Бъольта мне теперь ввек не расстаться.
Я еще раз перечитал записи ушедшего хрониста, сделанные за полтора года до того, как он узнал тайну Драконов. Странная все-таки была история. Зачем хронисту вообще понадобилось разыскивать Девятерых? Тысячи людей по всей Фимбульветер веками молились Драконам, просили о помощи, защите и прочих благах, жертвовали в храмы, но никому и в голову не приходило хотеть встречи с покинувшими Видимый мир. Все равно, что желать дотронуться рукой до солнца или подманить ветер. Торгрим Тильд догадывался о причинах ухода Орма, но что знал сам Бъольт, когда начинал поиски?