Время винограда

Рядченко Иван Иванович

Эстонский одеколон «Старый Томас»

Носил он грубый толстый свитер, вздымались мускулы бугром. Любил, наверно, старый шкипер словечки крепкие, как ром. Не выпускал короткой трубки он из прокуренных зубов, а время делало зарубки, как неудачная любовь. Седой, с лицом в морщинах мелких, слов на земле не тратил зря. Как острие магнитной стрелки, стремился взор его в моря. Все те же волны, те же дюны и старых сосен кумовство. Но бригантины, барки, шхуны вдаль уходили без него. Шумел прибой во мгле вечерней, и новый месяц рыбой пах. А старый Томас шел в харчевню с короткой трубкою в зубах. Сидел там молча и устало. На бороде блистала соль. И часто рома не хватало, чтоб

утопить в стакане боль. И все ж была прекрасна старость итогом честного труда… Но что-то терпкое осталось в одеколоне навсегда. Куда б знакомство ни вело нас, я принимаю твой дурман: привет, дружище «Старый Томас»,— ты дышишь зовом в океан!

Пассажирские лайнеры

Вы когда-то мальчишку пожизненно ранили зовом в синие дали, чтоб сердце дерзало. Ах, вы, белые, белые, белые лайнеры, что вы смотритесь в окна морского вокзала? Что вам видится в стеклах? Таверны с лангустами? Маяки? Или волны на уровне неба? Неужели вы тоже бываете грустными? Полагаю, что вам сокрушаться нелепо. Покоряли моря и качались на якоре. Вам неведома жизнь одинокой улитки. Может, где-то в каютах порою и плакали, но во многих портах вы сгружали улыбки. Сколько раз вы ходили дорогами древними и всегда молодыми, как солнце и пена. Сколько штормов опало у вас под форштевнями! Вы несли постоянство над хаосом крена. Ничего, что сегодня плетенными жилами вы привязаны к пирсу — вас ждут океаны. Нам бы тут, по земле, не пройти пассажирами. Нам бы тут, на земле, пересилить туманы…

Зов

Море пеной волны белит, дразнит синевой. Я давно сошел на берег, пахнущий травой. Под косым полетом чаек, слыша якоря, я встречаю на причалах дальние моря. Позументы капитанов ослепляют взгляд. Журавли портальных кранов надо мной летят. Были радости и горе, угрожал циклон. Снова Фиджи и Нагоя, Куба и Цейлон. Снова Сидней и Канада, Лондон и Оран… Не зови меня, не надо, Тихий океан. Под косым полетом чаек в запахе смолья вновь земля меня качает — палуба моя.

Опустевшие пляжи

На песок уронив хлопья пенистой пряжи, море холодно хлюпает серой волной. Марсиански молчат опустевшие пляжи, как любовь, вспоминая клубившийся зной. Словно весла отныне гребцам непослушны, в неизбывной немой и кричащей тоске одинокая лодка спасательной службы, накренясь, безнадежно завязла в песке. Из латуни отлита погодка осенья. Чайка остро крыло наклоняет к волнам. Ах, послушайте, лодка,— где служба спасенья от седых одиночеств, явившихся к нам? На песке между ямок и маленьких кочек чайки что-то кому-то писали — бог весть… Их следов письмена, их языческий почерк только ветер напрасно стремится прочесть.

Теплоход на подводных крыльях

О времени примета! Смущая синий плес, мчит серая «Комета», задрав под небо нос. К чему винтов усилья, куда лететь? — спроси. Кладет на воду крылья, как на бетон — шасси. Моторно и крылато в наш реактивный век мы все спешим куда-то, все ускоряем бег. Мы мчимся оголтело, не чувствуя узды, и отрываем тело от суши и воды. Нет сил остановиться, не верим тормозам — и задираем лица все выше к небесам.

Старые якоря

Изъеденные старостью и ржавчиной, покоятся на пирсе якоря. Их в тигле переплавят в час назначенный, вторичное рождение даря. Они служили долго, столько видели далеких стран и суток штормовых, что и мужчина в капитанском кителе, пожалуй, повидал поменьше их. Морская глубина их часто прятала, любило дно… Ах, эти якоря! По ним стекали и закат экватора, и северная бледная заря. За честный труд хоть благодарность вывеси во время бурь, на рейдах и в портах они держали корабли на привязи, они не знали, что такое страх. Теперь их ливни серые

оплакали. А мы стоим у моря на краю. И не могу я удержать на якоре сияющую молодость твою…

Новая одиссея

Из царства мертвых возвращаясь с войском домой, к жене, стремясь душою всей, велел гребцам закапать уши воском находчивый и хитрый Одиссей. Он знал, что где-то в море, в клочьях пены, от берегов отеческих вдали, так сладко, так тепло поют сирены, что люди покидают корабли. Не в силах зачарованного взгляда уже отвлечь от призрачных сирен, они спешат покорно, словно стадо, и гибелью оплачивают плен. Для них не существует зова слаще, оружие забыто навсегда. И смех, живые души леденящий, смыкается над ними, как вода… Не раз бывая в плаванье заморском, я тоже слышал пение сирен. Но уши не закапывал я воском и, как безумец, не стремился в плен. Лишь с той поры, как голос твой глубокий сумел в мое сознание войти, ни плотный воск, ни греческие боги уже не могут сбить меня с пути. Нет, не к лицу проделки Одиссея мне в наши дни копировать опять: на голос твой, сомнения рассея, иду не погибать, а воскресать!

Леонардо да Винчи

Крепости отчетливая карта, первые прообразы ракет. Этот гениальный Леонардо в разных областях оставил след. То, дивясь стихийному закону, аппарат летательный чертил. То писал лукавую Джоконду — женщину особых чар и сил. Через времена над жизнью зыбкой властвует ее глубокий взгляд. За ее загадочной улыбкой — целый мир страданий и услад. И сегодня тайною увенчан образ в многогранной полноте, словно миллионы разных женщин отразил художник на холсте. Он постиг искусство костоправа, знал повадки неба и земли. Перед ним заискивала слава и снимали шляпы короли. День и ночь трудился он, как дьявол, высекал из мрамора коней, строчки правил, памятники ставил, начинял петарды для огней. Этот гениальный Леонардо, выдумщик, ученый и поэт, сам горел, как яркая петарда, посылая в будущее свет. Он творил — вот главное из правил! И, вполне возможно, потому о себе ни строчки не оставил — не хватило времени ему.

Памятник Хемингуэю в рыбачьей деревушке на Кубе

В рыбачьей деревушке, где Эрнест держал свой мощный быстроходный катер, все так же сети сушатся окрест да смотрят жены в море на закате. Он сохранял литую тяжесть плеч. Хоть стал седым и мучила одышка, еще один ходил на рыбу-меч и плакал над стихами, как мальчишка. Он виски пил, курил крутой табак, крюки сгибал, чтоб с них тунцу не выпасть. Он был для местных рыбаков — рыбак. Для остального мира — знаменитость. И рыбаки по прихоти своей, с посильною фантазией рыбачьей ему отлили бюст из якорей — чтоб видел море и дружил с удачей. И по металлу ходит странный блик, как будто снова пребывают в споре упрямый, несговорчивый старик и вечное, как беспокойство, море. А волны мчатся, пеною горя. Выходят к морю добрые рыбачки, надеясь, что помогут якоря кого-то удержать от смертной качки. Рыбачки смотрят вдаль. Их взор привык за грозный горизонт лететь, как птица. И ждут они, наверно, что старик сегодня ночью с лова возвратится…

«Идолы» Николая Рериха

Как сны неведомого берега, как будто радости и раны, я открываю страны Рериха — вновь открываемые страны. Не знали мы подобной Индии, такой пронзительной России. Я помню, как внезапно «Идолы» воображенье поразили. Река. Языческое капище за частоколом деревянным. А человека нет. Он раб еще, подвластный грубым истуканам. Мы много плавали и видели, мы постигали жизнь не в школе. Но всюду, где торчали идолы,— там черепа па частоколе… Светилась перспектива дальняя. Кисть полотна касалась плотно. И все тревоги и страдания с нее стекали на полотна. Но не давали краски мастера, и акварели и пастели, чтоб туча небо напрочь застила и чтоб сердца у нас пустели. В горах, в пустыне многоградусной, считая миссию святою, искал художник краски радости — и восторгался красотою.