Время войны
Шрифт:
Тут в разговор встрял другой боец — тот, у которого Громозека взял автомат.
— Да брось, командир, — сказал он. — Какой бой? Все уже. Нас не сегодня-завтра эвакуируют…
— Кто тебе это сказал?
— Да все говорят.
— Не знаю, кто эти все, но наверное, такие же дуболомы, как и ты. А я, в отличие от тебя, забрался в сеть легиона достаточно глубоко, чтобы понять: нас бросили на эту планету, чтобы завоевать ее и на ней жить. И другой планеты для нас нет. Земли в Одиссее нету — это медицинский факт. Если кого-то вдруг и эвакуируют — то только на тех же правах,
Сзади, шаркая ногами по траве, подошел Саблин.
— Ладно, хватит митинговать, — сказал он. — У меня хорошие новости. Страхова грохнули.
— Кто? — раздалось сразу несколько голосов.
— Мы, — ответил майор.
— В смысле? — переспросил теперь уже один поручик Иванов.
— В прямом. Тутаев ошейник отстрелил.
— И что теперь?
— А черт его знает. Там наверху какая-то заварушка была. Вроде, Тутаева арестовать хотели, а он не дался. Сабуровцы помешали. Короче, бунт на корабле. А нам — боевой приказ: вперед, на мины. Под покровом ночи внезапно атаковать наступающего противника и не допустить его прорыва к перешейку.
— А что Казарин?
— Ага! Кстати о птичках. Лана, как я рад, что ты жива. Будет очень неплохо, если ты поговоришь с отцом. Ему уже сообщили о трагической гибели дорогого товарища Страхова, но это официоз, а ему требуется доброе дружеское слово.
Лана молча вышла из строя назад и направилась к командирской машине.
— Да… И умоляю тебя, не стреляй больше в моих людей. Они мне дороги, как память.
Лана и тут ничего не ответила, но когда Игорь через минуту подошел к своей машине, он услышал, как она разговаривает с отцом.
Саблин тоже с кем-то разговаривал по шлемофонной связи, а потом обернулся к Игорю и сообщил.
— Ввиду надвигающейся катастрофы в честь сотого дня поступило распоряжение разоружить всех мобилизованных женщин в боевых частях и отправить их под конвоем на сборные пункты для отгрузки в уплату «Конкистадору». приказ начальника тыла.
— Пусть начальник тыла застрелится вместе с «Конкистадором», — огрызнулся Игорь. — Мы своих солдат не сдаем. пора бы уже привыкнуть.
— Я-то привык… К тому же твоим девчонкам, по-моему, восемнадцати еще нет.
— А хоть бы и было. Все равно никого не отдам.
— Да и флаг тебе в руки. Только поимей в виду — там, на фронте, иногда убивают. Я сам видел.
Тут оба обратили внимание, что Лана уже не общается с отцом, а внимательно прислушивается к их разговору. И когда Саблин отошел, она тихо спросила у Игоря:
— Ты не отправишь меня?
— Разве ты забыла? Я ведь сказал тебе в самый первый день: я тебя никому не отдам.
— Но ведь я же тебя чуть не убила.
— Бывает. В следующий раз я тебя чуть не убью. И мы будем жить долго и счастливо, и умрем в один день.
Лана улыбнулась — впервые за вечер, а может и впервые за несколько дней: что-то Игорь давно не видел ее улыбки. Но тут в наушниках зашелестел голос майора Саблина.
— По машинам! Штурмовая центурия впереди, 77-я за ней, остальные по порядку номеров. Полная боевая готовность. Поехали.
62
Подполковник
Голубеу был разочарован. В полусотне метров от ямы уже построился комендантский взвод, и бледный лейтенантик в круглых очочках испуганно инструктировал бойцов на тему технологии расстрела залпом перед строем. Инструктаж подходил к концу, и пора было выводить смертников наверх — а Голубеу так и не получил никаких полезных сведений.
Никалаю молчал.
Зато Игар Иваноу говорил за двоих — правда, совсем не то, что подполковник хотел от него услышать. Игар давно перестал плакать и теперь огрызался на каждое слово. Услышав: «Предатель», — он мгновенно парировал:
— Сам предатель!
А услышав: «Шпион», — не задумываясь вставлял:
— Сам шпион!
Но этого ему казалось мало, и Игар перешел к обобщениям.
— Все органцы — предатели, — объявил он во всеуслышание.
А из органцов на фильтрационном пункте осталось лишь несколько офицеров. Солдат внутренних войск ночью перебросили на другие точки, а Голубеу временно подчинили армейских бойцов из пополнения. Или, вернее, он сам их себе подчинил.
Между тем, среди армейцев и новобранцев ходили те же самые разговоры. С тех пор, как было объявлено о предательстве Пала Страхау, граждане Народной Целины отказали в доверии Органам как таковым. Результатом был разгул преступности на всей свободной от врага территории страны.
Бранивою и Садоуски пришлось даже заменять органцов в крупных городах военными патрулями, а сотрудников Органов в армейской форме перебрасывать на фронт.
На фронте органцов в полевой форме трудно было отличить от армейцев. Но про Голубеу все точно знали, что он такой. Так что возгласы Игара Иваноу упали на благодатную почву.
Но главную ошибку совершил все-таки сам Голубеу. Игару все-таки удалось его разозлить, и подполковник вздумал пнуть его в голову сапогом.
Именно этого так напряженно ждал майор Никалаю.
Единственной рукой он вцепился в ногу подполковника и буквально повис на ней.
Одну бесконечную секунду Голубеу каким-то чудом удерживался на краю ямы, а потом с криком полетел в грязь.
И тут Никалаю сделал такое, чего от него не ожидал никто — даже те, кто верил, что он амурский шпион и гнусный враг всего человечества.
Он вцепился в горло органца зубами. А потом добавил коленом в пах, после чего уже вдвоем с Игаром повалил его мордой в грязь.
Наверху часовые и конвоиры орали друг другу: «Стреляй!» — но никто не стрелял. Все больше людей в полном ошизении метались по краю ямы, а потом их будто смело ветром, потому что кто-то издали прокричал:
— Мариманы прорвались!!!
Где-то вопили еще: «Боевая тревога!» и «Воздух!» — а потом начали рваться бомбы и снаряды.
Теперь было как раз самое время сидеть в яме, и солдаты наверху это оценили. Один за другим они спрыгивали вниз, в вонючую грязь, прямо на спину подполковнику Голубеу, который лежал на дне без движения.