Время войны

Антонов Антон Станиславович

55

Первое офицерское звание было самым своеобразным во всей системе чинов легиона. Если остальные эрланские звания имели в русском языке однозначные соответствия, то с этим вышел разнобой. Изначально был предложен термин «прапорщик», но не все оказались довольны, и он сохранился только в некоторых фалангах, преимущественно тыловых.

Морские и воздушные фаланги единодушно переименовали «прапорщика» в «мичмана», а сухопутные в большинстве своем и вовсе отошли от советской системы званий, обозвав обладателей первого

офицерского чина «поручиками».

Поручик носил две лычки и одну звезду и к нему полагалось обращаться «поручик-сан», но никто так, конечно, не обращался — разве что в шутку.

Игоря Иванова подчиненные называли просто — «командир». Так повелось еще в космосе, и даже те, кто носил офицерские звания на Земле, на такое обращение не обижались.

Какой к черту устав, когда ошейники на всех одинаковые.

Когда Игорь Иванов вывел 77-ю центурию к точке сбора, в ней оставалось десять машин и двадцать четыре человека. хотя в отношении людей более правильным будет слово не «осталось», а «стало». И стало двадцать четыре после того, как к центурии присоединилось несколько селян.

— Наши меня теперь все равно убьют, — без обиняков сказал брат Янки Кирил, а сама Янка молча пристроилась на броню командирской машины.

Было жарко, по-настоящему жарко, и опаленная кожа тут ни при чем, и со стороны казалось, что броня должна быть раскаленной. Прежде чем лезть наверх, Янка притронулась к ней с опаской, но оказалось, что обшивка машины вовсе не горячая. Бронесплав был покрыт защитным полимером, у которого было много свойств от противорадиационных до шумопоглощающих. Но было и еще одно — этот полимер позволял в жару и в мороз забираться на броню с голыми руками.

Янка весь день бегала еще и с голыми ногами, но к отправке явилась в целинских десантных ботинках в тропическом исполнении. В своем легкомысленном платьице и этих убойных мокроступах она выглядела комично, и не улыбнулась только Лана Казарина.

— Так это ты украла мои ботинки, — сказала она мрачно, не скрывая неприязни.

— Ничего я не крала! — ответила Янка с обидой. — Их мой папа купил. За полведра самогонки.

Папа с тех пор успел утонуть по пьяни в реке, так что концов было не найти, да и незачем искать. У Ланы уже были новые ботинки, гораздо лучше прежних. Но девчонка ей определенно не нравилась, и Лана не хотела признаться самой себе, что виной всему обыкновенная ревность.

Другие девчонки, которые за время отдыха свели тесное знакомство с легионерами, тоже собрались на войну. Некоторых, правда, не пустили родители. А с другими вышло наоборот. Уже и досюда дошли слухи, что скоро сюда придут «страховцы» и заберут всех девок в рабство. А спасение одно — отдаться под защиту генерала Казарина. И разумеется, все в деревне уже знали, что Лана — его дочь.

Игорь, кстати, тоже так решил — при первой возможности сдать девчонок в обоз генерала Казарина. Фронт девицам не игрушка.

Ему было интересно другое. Если в городе Игорь чуть не ежедневно встречал убежденных патриотов — и не только партизан, с которыми он дрался

в честном бою или которых выводил на казнь, но и мирных граждан — да хотя бы тех, которых он вчера вытаскивал из огня и которые все равно его ненавидели, то в деревне, похоже, никто и слыхом не слыхивал ни про какой патриотизм.

Тут мыслили другими категориями. К кому лучше прибиться, чтобы уцелеть и не остаться в дураках — вот и вся идеология.

Большую часть девиц по пути удалось сбыть с рук на руки казаринскому обозу, который догонял ушедшие далеко вперед ударные части. Но даже после этого землян и целинцев в центурии осталось поровну — 12 на 12.

Только сегодня Игорь окончательно понял, что двое землян из его команды сгорели вместе с машиной в Чайкине. Еще трое отбившихся вышли на связь, но в центурию уже не вернутся — их отправили на переформирование. А еще несколько человек Игорь сам отправил на грузовике в госпиталь — и грузовик пропал с концами.

Выяснять его судьбу пришлось через Саблина, и оказалось, что машину реквизировали тыловики. Майор обещал разобраться, но Игорь сильно сомневался, что из этого выйдет толк.

Что упало — то пропало.

Саблин встретил 77-ю в точке сбора и, не слушая жалоб Игоря, заговорил озабоченно:

— Плохо дело. Казаринцы бунтуют. Говорят, пока страховцы с легионом заодно, они на нашей стороне воевать не будут.

— А сам Казарин? — с падающим сердцем спросил Игорь.

— Уговаривает своих. Но ему уже тоже не верят. Ставка требует отстрелить для начала каждого десятого. А особисты не хотят.

— И что будет?

— Звездец будет. Наших генералов к едреням разжалуют и поставят на их место верного соратника мудрого маршала Тауберта товарища Страхова. А хуже всего будет нам.

— Почему?

— Потому что нас хотят использовать вместо заградотряда. Чтобы, пока суд да дело, ни один мобилизованный с фронта не ушел.

56

Генеральное наступление легиона на западе остановилось. О глобальных планах вроде взятия города Уражая в недельный срок можно было забыть. Начальника штаба легиона Бессонова волновало теперь только одно — удастся ли замкнуть новый котел в тылу у ринувшихся в контратаку целинцев, или же придется отводить войска назад, чтобы спасать собственные тылы.

Подавление мятежа в Чайкине по методу Пала Страхау стало последней каплей, надломившей хребет легиона. Опасность потерять тылы под натиском повстанцев вывела генералов-землян из равновесия. Сабуров вполне серьезно утверждал, что если вслед за Чайкином полыхнет по всему полуострову, то повстанцам будет вполне по силам отрезать легион от снабжения, и Бессонов, скрепя сердца выделил силы на подавление мятежа.

Но в результате стало еще хуже.

Целинцы наступают, а перешеек оголен. Туда бросили маршевое пополнение ударных частей, но пожар Чайкина полностью деморализовал мобилизованных целинцев, и даже если брожение не перерастет в открытый бунт, «казаринцы» вряд ли удержат оборону.