Время войны
Шрифт:
— А я теперь тоже старший офицер, — заявил Саблин, обмывая с коллегами капитанское звание.
Легион маршала Тауберта перенял у эрланской армии систему званий «4 по 4», приспособив к ней русские термины, и по этой классификации капитан, майор, подполковник и полковник действительно считались старшими офицерами. Но девушки из 117-й центурии по-прежнему остались для Саблина недоступны.
И в этот раз, когда Саблин начал выкаблучиваться перед сержантом Силантьевым, полевой уполномоченный особой службы капитан Десницкий сказал ему самым
— Погоди, уже немного осталось. Слышал новый приказ Тауберта: «любая женщина на занятой легионом территории принадлежит легионерам безраздельно и под страхом смерти не имеет права отказывать им ни в чем»?
На самом деле это был не приказ, а специальное разъяснение для особистов, которое запрещало наказывать легионеров за грабеж и насилие над мирными жителями Целины. И звучало оно совсем не так — но суть уполномоченный ухватил верно.
А Игорь Иванов слушал офицеров и не понимал, о чем они говорят. Он вообще ничего не понимал, кроме разве что одной маленькой детали — что он попал в какую-то очень нехорошую заваруху, из которой будет крайне трудно выпутаться.
14
Споры о том, что делать с рядовым Иваноу, застрелившим амурского шпиона на посту в парке боевых машин, длились почти две недели, и сторонники поощрения все же оказались в большинстве.
Об отпуске в столь сложной внешнеполитической обстановке речи идти не могло, но одно внеочередное увольнение в город Игар Иваноу все-таки получил. А поскольку просто так новобранцам увольнений вообще не давали, это оказался первый выход Игара в город за все время пребывания в армии.
Сам Игар был из города Уражая и Дубраву прежде видел только мельком — когда в составе команды призывников ехал с вокзала в часть и когда новобранцев вывозили в Чайкин принимать присягу.
Дубрава была большим городом, но по сравнению с Чайкином или даже с Уражаем выглядела глубоко провинциальной. Она утопала в зелени, и ее окраины были застроены деревянными домиками, как в какой-нибудь деревне.
Соседство этих домиков и бараков с гигантским тракторным заводом казалось Игару странным. Может быть, потому, что в распаханной саванне, посреди которой стоял Уражай, совсем не было лесов, и там даже сельские дома старались строить из кирпича.
А главное, в Дубраве не было совершенно ничего интересного. То ли дело Чайкин. Проезжая по нему, Игар с открытым ртом разглядывал гигантские высотные здания, исполинские монументы, корабли на рейде. А перед гробницей Василия Чайкина, на площади его имени, где новобранцев выстроили для принятия присяги, Игар чуть не потерял голову от восторга.
Игара отпустили в увольнение до вечера, и у него вполне хватило бы времени, чтобы съездить в Чайкин. Но увольнительная распространялась только на Дубравский гарнизон, а в Чайкине в последнее время здорово зверствовали усиленные патрули. Появиться на площади Василия Чайкина в военной форме с такой увольнительной означало неминуемо попасть на гауптвахту, а этого
Говорили, что ужаснее дубравской гарнизонной гауптвахты может быть только чайкинская, а дальше уже следуют пыточные подвалы амурской охранки.
Про пыточные подвалы, расположенные гораздо ближе, на той же площади Василия Чайкина, в окружном управлении Органов, Игар, понятное дело, и слыхом не слыхивал.
Так или иначе, Игар остался в Дубраве и наслаждался свободой, украдкой поглядывая на девушек, которые не обращали на обритого наголо щуплого очкастого солдатика ровным счетом никакого внимания.
В парке имени Бранивоя перед памятником вождю на скамеечке какой-то пожилой мужчина читал газету, а дочитав, аккуратно сложил ее и оставил на лавке, а сам ушел. Выбросить газету в урну было нельзя — ведь половину первой страницы занимал портрет великого вождя целинского народа. А оставить на скамеечке можно вполне. Наоборот, это даже хорошо — кто-нибудь другой подберет и тоже прочитает.
Газету подобрал Игар Иваноу.
Статьи на первой полосе были посвящены провокациям амурской военщины и аресту пламенного революционера Степана Ивановича в городе Порт-Амуре.
Игар имел в школе пятерку по географии и помнил, что Порт-Амур находится возле самой границы. Только через реку перебраться — и там.
Прочитав про пытки несгибаемого борца за свободу в страшной порт-амурской тюрьме «Лунный замок», Игар с досадой подумал: «Почему бы нашим не послать туда десант? Переплыть ночью через реку, взять штурмом тюрьму и освободить Ивановича. А может быть пламенный революционер возглавит восстание заключенных и оно перекинется на город. Целинская народная армия поддержит восставших огнем и с этого начнется освобождение амурского народа от кровавого ига узурпаторов и врагов мира и прогресса».
Но Игар тут же оборвал себя. В Центаре наверняка лучше знают, какие меры следует предпринять для освобождения бесстрашного амурского чайкиниста.
Как явствовало из небольшой заметки справа от портрета Бранивоя, великий вождь целинского народа уже начал принимать эти меры и прежде всего потребовал немедленного освобождения революционера. И одновременно призвал всех честных людей Государства Амурского сплотиться вокруг имени безвинно страдающего Степана Ивановича и не допустить вынесения ему смертного приговора.
«Если же такой приговор будет вынесен, — сказал Тамирлан Бранивой в обращении к амурскому народу, — то все, кому дороги мир и процветание Целины, должны в едином порыве подняться на защиту своего товарища и соратника и под знаменем чайкинизма-броневизма смести с лица земли ненавистных узурпаторов, несущих смерть достойнейшим сынам народа, стонущего под гнетом кровавой диктатуры».
В большой статье, посвященной революционным подвигам Ивановича, как бы между прочим было упомянуто, что этот доблестный борец за свободу своей рукой уничтожил четверых угнетателей народа.