Время войны
Шрифт:
Игорь Иванов разглядывал этот пейзаж несколько ошарашенно, словно он только теперь понял, что оказался на войне. В бою было как-то не до раздумий, зато теперь времени было хоть отбавляй. Наверху никак не могли договориться об отправке пленных, потому что тыловики, потеряв большую часть своих машин, требовали для сопровождения боевую технику, а 13-я фаланга соглашалась на это только в том случае, если с нее снимут ответственность за площадь Чайкина и Серый Дом.
Дело дошло уже до больших высот и лично полковник Шубин во всеуслышание заявил, что никому не отдаст целинцев, добровольно
Тыловики, на которых была возложена отгрузка пленных, апеллировали к Ставке, и окончательное решение пришлось принимать самому Тауберту.
Он высказался в том духе, что отгрузка пленных «Конкистадору» превыше всего, и он вообще не понимает, почему она не началась еще накануне вечером. Но генерал Бессонов, для которого военные действия были важнее расчетов с кредиторами, выполнил волю маршала только наполовину.
Он на свой страх и риск разрешил Шубину оставить в боевых подразделениях целинских добровольцев и приравненных к ним лиц, но добавил к этому, что на 13-ю фалангу отныне возлагается не только контроль за городскими объектами, патрулирование, поддержание порядка и борьба с остаточными группами противника, но и основная нагрузка по захвату пленных среди мирного населения.
— Больше заниматься этим некому, — объявил начштаба легиона. — Остальные фаланги нужны мне для боя. И основная масса тыловиков тоже уйдет из города, как только начнется наступление. Так что давай действуй.
Все центурионы 13-й узнали об этом уже утром второго дня вторжения, на селекторном совещании, и известие произвело на них двусмысленное впечатление.
С одной стороны сгонять в гурты мирное население, конечно, спокойнее и безопаснее, чем драться с превосходящими силами противника на передовой — особенно после того, как иссякнет эффект внезапности. Но с другой стороны, очень уж противное это дело. Особенно если принять во внимание инструкцию об обращении с пленными, которая к утру второго дня продолжала действовать, несмотря на энергичные протесты земных генералов и многих офицеров легиона.
— Плохо быть идиотом, — прокомментировал упомянутое решение капитан Саблин, не поясняя, кого он имеет в виду.
Вряд ли это был полковник Шубин, к которому офицеры фаланги относились неплохо и отнюдь не держали его за идиота.
Зато очень многие земляне в фаланге и во всем легионе сходились во мнении, что главный идиот во всей этой истории — не кто иной, как лично маршал Тауберт.
Но памятуя о «жучках», вделанных в ошейники, мало кто решался высказывать эту точку зрения вслух.
42
Спецназовцы, которые прибыли на площадь Чайкина, чтобы забрать генерала Казарина и особо ценных штабных офицеров, угодивших в тюрьму перед самым началом войны, в отличие от тыловиков не стали отсиживаться по подземельям, и кое-кто считал даже, что именно их надо благодарить за столь впечатляющий успех ночного боя. Ведь легионерам удалось не только отбить
Хотя никто на площади толком не знал, где находится вражеский штаб, рейнджеры обрушились прямо на него, и генерал Леучинка ушел чудом, а генерал Бубнау попал в плен. После этого группировка целинцев на подступах к площади Чайкина развалилась сама собой и о новых атаках никто даже не помышлял. Те солдаты и органцы, которым удалось спрятаться по близлежащим домам, думали только об одном — как теперь оттуда выбраться, не привлекая внимания противника.
Очень помогла бы гражданская одежда, но где ее взять, если все здания в округе — административные, а на дворе помимо войны еще и выходной день — то есть в этих зданиях нет никого из штатских, у которых одежду можно реквизировать.
Каждую минуту уцелевшие целинцы ждали, что враг начнет прочесывать эти здания, но у врага были другие заботы. Легионеры делали как раз то, о чем так мечтали засевшие в административных зданиях целинцы — они реквизировали одежду у заключенных из Серого Дома.
77-я центурия 13-й фаланги после долгих споров и препирательств была отряжена для сопровождения колонны пленных на побережье, и теперь подчиненные капитана Саблина лихорадочно выдергивали из толпы самых красивых девушек и записывали их в ряды легиона, даже не спрашивая их согласия. Девушки, прочем, особо не сопротивлялись, потому что видели, что происходит с остальными.
Остальным тыловики приказывали раздеться, после чего голых людей обоего пола сковывали цепью в две линии, а в середину загоняли других людей, тоже голых. Некоторые были скованы по двое наручниками, другие нет, но убежать все равно было затруднительно, тем более, что в ту же колонну ставили и заложников с самоликвидаторами на шеях.
Какие-то твердокаменные зэки, которые даже после целинской тюрьмы не хотели сотрудничать с врагом, с криками «За родину!» напали на конвой. Но их без труда повязали и принародно расстреляли из самоликвидаторов, продемонстрировав всем остальным, как они действуют.
Больше инцидентов не было. Смертники, которым неожиданно подарили жизнь, не слишком остро реагировали на унижения. К унижениям они уже привыкли.
А вот Лана Казарина с первых минут этого действа помрачнела и забилась в уголок в машине. Игорь Иванов пытался ее успокаивать, снова и снова повторяя:
— Не бойся! С тобой этого не будет. Ты наш человек и мы тебя никому не отдадим.
Но Лана отвечала сквозь зубы, мрачно и зло:
— А они что, не люди?
И Игорю нечего было на это возразить.
Однако когда спецназовцы предложили Лане ехать с отцом, она неожиданно отказалась. Показав глазами на Игоря Иванова, она сказала отцу:
— Он спас мне жизнь, и я буду с ним.
— Как знаешь, — ответил отец, который чувствовал себя гораздо лучше, чем накануне, и даже вышел из тюрьмы на своих ногах. Эрланские медикаменты буквально творили чудеса. — Ты уже взрослая, тебе и решать.
Раньше он никогда не называл дочку взрослой, однако оно и верно — человек, прошедший тюрьму и расстрельную камеру, не может оставаться ребенком.