Врушечка
Шрифт:
— И что?
— И сдаст в библиотеку.
Он вызвал такси и довез ее до дома. К этому времени уже совсем стемнело и зажгли фонари. Пока Шелестов вел ее к подъезду, вежливо и твердо поддерживая под локоть, Настя думала о том, что ведь кто-то каждый вечер принимает решение, что — вот, уже пора зажигать фонари. И отдает приказ. Ей еще ни разу не удавалось увидеть это мгновение. Фонари обычно уже горели, когда она обращала на них внимание.
— Вас дома ждут? — спросил Шелестов, когда они остановились на крыльце и повернулись лицом друг к другу. — То есть я не в том смысле, чтобы зайти, а просто.
—
— Не знаю, не знаю. Из нас двоих вы оказались гораздо более прожорливой, чем я, — заметил Шелестов без улыбки.
— Ничего себе, комплимент!
— Вы вполне себе стройная, поэтому вряд ли обидитесь. Слушайте, если вы поцелуете меня на прощание… Ну, хотя бы в знак благодарности… Я не буду особо сопротивляться.
— А как же чеснок?
— Давайте посмотрим.
Он наклонился к Насте, потому что был значительно выше, и подставил ей бороду. Она засмеялась. Губы у него оказались нежными, как шелк. Удивительными. Настя не закрыла глаза, приглашая целовать ее дальше, а ограничилась собственным коротким поцелуем.
— Рада, что вы не скачете, высунув язык, — сыронизировала она. — Видно, чеснок оказался не таким забористым.
— В следующий раз буду кормить вас ванильными пирожными, — пообещал Шелестов и сбежал по ступенькам вниз. Настя проводила его внимательным взором.
Он был милым, очень милым. Возможно, у них что-нибудь получится. В любом случае это похоже на начало романа. А она заслужила роман.
Глава 3
Прикинув, что ехать до нового места работы придется не меньше часа, Настя надела свободный костюм, чулки и туфли на маленьком каблуке. Туфли дышали на ладан, но все еще годились для собеседования. Впрочем, Шелестов клялся, что это никакое не собеседование, что она уже принята на работу и должна просто явиться, зайти в отдел кадров, а потом приступить к своим новым обязанностям. Однако она ему не до конца поверила. Как это можно — взять человека, даже не поинтересовавшись, кто он и что он. Шелестов ведь ее тоже совсем не знает! У нее даже резюме не спрашивали. Нет, надо думать, собеседование ей все же устроят.
Впрочем, в глубине души жила маленькая слабенькая надежда. А что, если все это правда? Что, если неведомый Колесников примет ее на работу без единого вопроса? Вдруг Шелестов настолько могущественен, что действительно может одним телефонным звонком изменить чью-то судьбу? Вернее, не чью-то, а ее, Настину.
От метро Настя шла пешком. Еще издали она заметила здание «Вершины» — новенькое, свежее, словно нарисованное на переднем плане картины. Металлический забор был ярко окрашен, жесткие кусты с темной, табачного цвета зеленью аккуратно пострижены, стеклянные двери и огромные окна холла прозрачны, как слеза младенца. Дела компании явно шли хорошо, и Настя приосанилась. Входить в такое здание нужно смело, подбородок держать высоко поднятым, говорить спокойно и уверенно.
Интерьер поражал воображение. В абсолютно белых коридорах лежали черные дорожки, стены были украшены абстрактными картинами. Лифт напоминал космический корабль из какого-нибудь фантастического фильма. Насте нужен был четвертый этаж. Она решила, что
Однако в большом холле, куда выходили двери нескольких кабинетов, в том числе и кабинета Колесникова, ее встретил насупленный лысый мужчина в квадратных очках. К мужчине, словно ценник к товару, был прицеплен бэй-джик, на котором значилось: «Степан Петрович Бибирчиков. Консультант».
— Вы к кому? — спросил он напористо и прокатил вверх-вниз острый кадык, опасно натягивавший кожу на его шее.
Насте немедленно захотелось распустить узел его галстука, пришлось даже отвести взгляд и сосредоточиться на правом ухе Бибирчикова. В глаза она ему смотреть не решалась, потому что линзы делали эти глаза невероятно глубокими.
— К Колесникову, — ответила она коротко и внятно.
— Стало быть, вы — Настасья Лаврентьева, — констатировал тот и неожиданно расцвел улыбкой: — Если бы вы знали, как я вам рад!
— Правда? — удивилась Настя.
— Трудовая книжка у вас с собой? Впрочем, это потом. Пойдемте, я отведу вас на рабочее место. — Он указал на один из кабинетов. — Будете сидеть там. У вас шикарный стол, шикарный компьютер и хренова туча работы.
«Откровенно», — подумала Настя, а вслух сказала:
— А… Валентин Валерьевич на месте?
— На месте, но немножко занят. Дождетесь, пока он поговорит по телефону, и войдете.
— А как я узнаю, что он поговорил? — удивилась Настя.
Но Бибирчиков уже распахнул дверь кабинета, и она сразу все поняла. Кабинет начальника отделяла от приемной одна лишь стеклянная перегородка. Так что начальника было отлично видно. Он сидел за огромным столом, пил чай и разговаривал по телефону. В левой руке он держал телефонную трубку, плотно прижимая ее к уху. В правой руке у него была чайная ложечка, которой он монотонно стучал по блюдцу. Настя встала как вкопанная. Это был брюнет из Пражского аэропорта.
К счастью, он не сразу ее заметил, дав ей время прийти в себя. Господи, что за совпадение! Ужасное совпадение. Мысли бросились обгонять друг друга, как дети, торопящиеся взобраться на ледяную горку. Мгновенно в памяти Насти пронеслась сцена встречи с Ликой Антоновой и фарс, который она разыграла. Брюнет, то есть Колесников, все это слышал. А потом он ответил на телефонный звонок и сказал про женское вранье. Что женщинам вообще нельзя верить, потому что они художественно врут. И она приняла это на свой счет. Еще бы не принять, ведь она в тот момент сочинила целую фантастическую историю.
Краем глаза Колесников заметил, что старший консультант завел в приемную какую-то женщину. Сразу смотреть он на нее не стал и даже головы не повернул, сообразив, что пришла та самая Лаврентьева, которая теперь станет его помощницей. Это было против всех правил — никогда прежде он не нанимал работников вслепую. Однако сейчас у него не оказалось выбора. Шелестов однажды спас его от банкротства, а Колесников привык отдавать долги. Тем более когда ему откровенно говорили, что время пришло.
Положив трубку, он повернул голову и через стекло посмотрел на подарок, который прислал ему Шелестов. Подарок стоял посреди приемной в каком-то невыразительном костюмчике, в позе примерной ученицы, и, не мигая, смотрел прямо на него.