Всадники ночи
Шрифт:
— Это еще что за пробка образовалась? — не понял Зверев.
Он объехал телеги по правому краю и натянул поводья на причале, что выдавался метра на три в подернутую мелкой рябью реку. Второй причал, в точности копирующий этот, стоял по ту сторону, саженях в пятнадцати, возле него покачивался бревенчатый плот с настилом из тонких жердей.
Вроде и неширока река, десять метров всего — вроде Днепра, — да в прозрачной воде было видно, как дно круто уходит в глубину, размываясь на глубине не меньше человеческого роста.
— Кабы брод
— И где они? — недовольно стукнул Андрей кулаком по луке седла. — Стемнеет скоро. Мы для того так торопились, чтобы теперь за полверсты от двора ночевать? Хорошо хоть, дождя пока нет. Но небо, глянь, затягивает.
— Сервы с утра скучают, княже, — выехал на причал Изольд. — Сказывали, за весь день на той стороне ни единой души не появилось. Ни перевозчиков, ни простого люда, ни ребятни рыбку половить.
— Никого за весь день? — не поверил Пахом. — Быть такого не может!
— Дык я мужиков спросил, — пожал плечами холоп. — Они так сказывали, я лишь повторил.
— Странно сие, княже… — покачал головой дядька.
— Только не говори, что это против нас очередная засада, — хмыкнул Андрей. — Может, у них страда, все люди в поле. Или наоборот, праздник какой. Дорога, вон, ненаезженная. Тут, может, один путник в три дня появляется. Чего паромщикам постоянно караулить? В деревне и иной работы хватает.
— Чего все стоят, дядя Пахом? — подъехал с заводными лошадьми Илья.
— Перевозчиков ждут, — коротко пояснил дядька.
— Скоро появятся-то? Бо стемнеет скоро. Не успеем перебраться.
— Я откель знаю? — недовольно буркнул Пахом. — Может, и вовсе не придут.
— Вот черт, — сплюнул Зверев. — А вдруг и правда не явятся? Перепились, небось, пивом и дрыхнут.
— Должны прийти, княже! Как иначе?
— Весь день, говорят, не было… С них станется и до завтра работу отложить.
— А чего сделаешь? Межа глубокая, брода не сыщешь.
— Суета, — спешился Андрей. — Изя, плавать умеешь?
— Прости, княже, — приложил руку к груди холоп, — но у нас в Шарзее, окромя колодцев, воды нигде не видывали.
— А ты, Илья?
— Да как же, княже? — испуганно перекрестился черноволосый парень. — А ну болотник там, навка али водяной? Место-то чужое, неведомое. Случается, сказывают, попить в ином месте наклонишься — ан ужо русалка за плечо хватит.
— Какая русалка, Илья? — Зверев расстегнул пояс, повесил на луку седла, перекинул через холку Аргамака ферязь, принялся стягивать рубаху. — Ты в лесу мокром ночевать хочешь или в теплой светелке?
— Может, сервов послать? — предложил Изольд.
— Не боялись бы — давно переплыли.
— Дык, княже… Стало быть, есть чего бояться?
— Их дело мужичье, им трусить можно, — поставил на помост сапоги Андрей. — А ты — ратник мой, твоя душа и живот мною уже куплены. А ну, раздевайся!
— Дозволь я, княже? —
— За старшего остаешься, — отмахнулся Зверев. — Пусть молодой ручками поработает. Как в шелка наряжаться — он первый, а как храбрость показать — так в кусты? А ну, за мной!
Он встал на краю помоста, сделал два глубоких вдоха и, лихо кувыркнувшись через голову, легко вонзился в воду. В первую секунду она показалась ледяной — но почти сразу превратилась в прохладную, нежную, почти ласковую. Приятно вечерком смыть пот и пыль, что накопились за день. Андрей вынырнул, крутанул головой, отфыркиваясь, повернулся к причалу:
— Ну, рохля неповоротливая, ты где?
И тут его лодыжку холодно обхватила чья-то рука, потянула вниз. Князь жалобно, по-поросячьи визгнул, ушел в глубину, торопливо развернулся головой вниз, пытаясь понять, что случилось. В сторону, уносимая течением, метнулась бледная тень — будто испугалась столь быстрой и решительной реакции. Промелькнули на дне раскрытые, словно крылья перламутровых бабочек, ракушки — Андрей рванулся наверх, пробил пускающую искорки поверхность, облегченно вдохнул сладкий воздух. Выше по течению уже барахтались два человека.
— Пахом? Ты как так быстро разделся?
— Ты чего кричал, княже?
— От неожиданности. В водорослях ногой запутался. Ладно, раз ты все равно мокрый, поплыли втроем.
Стремительными сажёнками они без труда пересекли реку, выбрались чуть ниже причала. Пахом и Илья стянули портки, принялись выжимать: видать, ради князя и раздеваться до конца не стали, спасать кинулись. Зверев усмехнулся, вернулся по колено в воду, ополоснул лицо, пригладил мокрыми руками волосы и… встретил внимательный взгляд. Оттуда, снизу, из-под колышущихся волн.
— О, елки… — Зверев попятился, перекрестился. Наваждение тут же исчезло — однако желание не то что купаться, но даже и умываться пропало начисто. Он передернул плечами, побежал наверх: — Пахом, ты где? Хватит сушиться, на постоялом дворе отогреешься. Давай, отвязывай паром, поплыли за лошадьми.
Мужики встретили «самолет» радостными криками, сами взялись за канат, перевезли разом скромный обоз князя Сакульского, после чего вернулись уже за своими телегами. Всадники же, предвкушая отдых, горячего поросенка, холодное пиво и мягкую постель, помчались вперед.
Деревня возле парома называлась, естественно, Перевоз. Выглядела она богато: семь добротных изб, рубленые амбары, хлева, овины, ровные жердяные заборы, ухоженные грядки огородов, ровными полосками уходящие от дворов к близкому ольховнику. Вот только не было слышно в ней ни мычания, ни кудахтанья, ни лая, и людей почему-то видно не было.
— Ровно ястреб прилетел, — прошептал Илья.
— Чего? — не расслышал Андрей.
— Сказываю, ровно ястреб прилетел. Он ведь как в небе появляется, вся живность вмиг затихает, прячется. Птицы не поют, мыши не шуршат, цыплята не пищат. Так и тут. Тихо…