Всадники ночи
Шрифт:
— Сейчас бы еще и девку ядреную, чтобы спину потерла, — мечтательно произнес Пахом. — Да токмо не позволит такого княгиня. Любит тебя, издалека видно, до изумления. Девки никак не подпустит.
В этот миг открылась дверь, и в парную вошла в одной рубашке Полина. Холоп, издав нездоровый утробный звук, скакнул на верхний полок и вытянулся вдоль стены. Женщина опустилась перед мужем на колени, провела рукой по его правой ноге, рассматривая покрытый розовой кожей шрам.
— Бедный ты мой… — Она наклонилась, поцеловала зажившую
— И почему я тогда не женился? — сглотнул наверху Пахом. — Дурак, видно, был.
— Кто знает?
— А чего ты, княже, смотрел на нее так, словно она отравить тебя хочет?
— Типун тебе на язык! Полина на такое не способна.
— А я и не сказывал, что…
— Слезай, — оборвал его князь. — Хватит мыться. Надоело.
В трапезной уже был накрыт стол с горячим: полностью запеченный кабанчик примерно с полпуда весом, два лебедя в лотках, рыба, пироги. Пять канделябров заливали светом всю залу, от края и до края. Однако едоков за столом сидело всего трое: Пахом, Полина и сам князь. Правда, женщина ни к чему не притрагивалась. Сидела и смотрела прямо перед собой. Наконец долгую тишину разорвал ее вопрос:
— Ты вернулся навсегда, супруг мой?
— Во всяком случае, надолго, — признался Андрей.
— Значит, уделом управлять сможешь?
— Ну раз я здесь…
В трапезной опять стало тихо. Спустя несколько минут Полина снова спросила:
— Мне приходить… в опочивальню?
Зверев отложил птичью грудку. Покосился на Пахома, а потом покачал из стороны в сторону головой. Княгиня поднялась, вышла из трапезной.
— Ну я в людскую пойду, княже. — Холоп торопливо допил из кубка вино. — Устал чего-то. И это… хмель пошел.
Андрей посидел еще с минуту, глядя на кубок и блюдо с лебедиными костями, и понял, что больше не хочет ничего. Совсем ничего.
— В этом доме мне кусок в горло не лезет, — передернул он плечами. — Довела.
В спальне горел свет. Два рожка: один возле двери, еще один на сундуке у его изголовья. Стянув с себя рубаху, князь прошелся по тихой пустой комнате и вдруг заметил под кроватью, с женской стороны, какую-то крынку. Присел, приоткрыл крышку. Тут же в нос ударил аромат черемухи. Запаренные листья! С лета, видать, про запас приготовлены.
Теперь Андрей понял, почему от жены всегда пахло черемухой: она натиралась каждый раз, прежде чем лечь рядом. Сегодня, видать, тоже надеялась в одной постели оказаться. Соблазнить его этим запахом, заманить в теплоту мягкой перины, под небесного цвета балдахин, под пухлое горячее одеяло. Придумывала, старалась… И зачем она все это делает? Ведь больше между ними ничего не будет…
Ковер на полу забавный. Два лебедя, и каждый голову другому на спину положил.
Он решительно прошел к одной свече, потушил. Потом к другой, сжал язычок огня пальцами и влез под одеяло. Повел носом. Нет, черемухой не пахло. Здесь
Утром на сундуке у изголовья стоял букет с желтыми бессмертниками.
— Да уж, не лето, — потянулся он. — Живых ты нынче не найдешь.
Он поднялся, натянул порты, рубаху, накинул заботливо оставленную рядом с одеждой войлочную душегрейку. Пробежался по дому туда, куда даже король ходит пешком, потом выскочил на улицу, растер снегом руки, лицо. Увидел Пахома, неспешно чистящего Аргамаку шерсть.
— Ну что, дядька, сражаться будем? На рогатинах, на мечах?
Холоп отрицательно покачал головой.
— Ты чего? Не выспался? И вообще чего это дом такой тихий? Опять все в церковь ушли?
— Княгиня ушла. В монастырь.
— Ты чего говоришь, Пахом? Какой монастырь?
— В скит на Валааме. По льду с рассветом уехали. И дворня многая с ней подалась.
— Подожди, а как же это… Там… душегрейка, цветы… — От неожиданного известия все в голове князя перемешалось. — Там, на сундуке… Прощалась, что ли?
— Не ведаю, — развел руками Пахом. — Собирались, видел, в сани грузились. Ты теперь здесь, за хозяйство не страшно. Приказчика надобно искать толкового. Без него никак.
— Подожди, — замахал руками Зверев. — Не понимаю все равно: какой монастырь, какой приказчик?
— Все, Андрей Васильевич, — вздохнул холоп. — Будешь ты теперь возвертаться в холодный дом. Ждать тебя больше некому, бояться за тебя — тоже. Зайдешь — а там пусто. Токмо домовой да эхо.
— Пусто… — повторил князь, и до него наконец начало доходить, что именно изменилось в его жизни.
Полина ушла в монастырь. Больше он ее уже никогда не увидит. Совсем. Не нужно никого ругать, никого бить, никого пороть. Она ушла сама. Больше ее не будет. Как умерла. Навсегда.
Он прошел по расчищенному от снега двору, остановился на краю склона. Заводь, скованная льдом, спала, спал зачем-то привязанный к причалу ушкуй. Тот самый, на котором вез их сюда, молодых, только повенчанных, князь Друцкий. Они тогда вообще ни разу из каюты не вышли. А Полине так понравилось, что она никуда не захотела уходить, пожелала жить на ушкуе. Маленький носик, голубые глаза. И по ночам от нее всегда пахло черемухой…
Андрей тряхнул головой, отвернулся: все, больше он ее уже не увидит. Никогда.
— Пахом, хоть кто-нибудь тут остался? Завтрак у нас будет?
— В трапезной накрыто. Княгиня велела приготовить.
Зверев кивнул, вернулся в дом, прошел в спальню. Скинул душегрейку, надел теплую, подбитую горностаем ферязь с рукавами, опоясался саблей. Остановился перед букетом. Бессмертники. Их менять не нужно. Они могут стоять тут вечно. Интересно, расставаясь с ним сегодня, она пыталась провести над его лицом ладонью? Поцеловать на прощание? Ведь они расставались навсегда.
— Даже не разбудила. Ни слова, ни намека.