Всадники
Шрифт:
Вот оно как на деле! У всех свое горе. А Севка и не догадывался. Совсем другими глазами глянул он теперь на Клаву. Худенькая, печальная и вовсе еще девчонка. Без матери, без сестры осталась - одна во всем свете, как и он. И Севкино горе будто отступило, стало глуше. Захотелось чем-то утешить Клаву, сделать для нее что-то хорошее.
– Найдется твоя Зина, не бедуй!
– сказал уверенно.
– Хочешь, я тебе секретнейшую вещь покажу?
– Какую?
Севка - руку под подушку, развернул маленький сверточек, подал овчинный лоскуток.
– Читай! Тебе первой показал.
Глава IV
...КРАСИВА АМУРА ВОЛНА!
Степан Викторович Ребров, как и обещал, написал Севке сразу по возвращении в часть. Но ответа не получил ни через неделю, ни через месяц. Решил, что письмо не застало уже Севку в госпитале. "Надо бы навести справки", - подумал.
Но помешали неотложные дела. В эскадроне не хватало оружия и боеприпасов, от бескормицы гибли кони.
И все-таки Степан Викторович вспоминал Севку. Увидит ли деревенского мальчишку - вспомнит. Начнет осматривать на Бурьяне подковы - снова вспомнит. И словно что-то кольнет его совесть: "Надо поискать!.."
Заночевали однажды в незнакомой степной деревеньке. Старик, хозяин избы, похвастал, что и его сын служит в Красной Армии.
– Вот почитай-ка. Это от нашего Матвея. Раненый он.
– И подал командиру эскадрона письмо.
– Мы со старухой тоже лишний раз послушаем. Сами-то грамоте не обучены.
Глянул Степан Викторович на листок - вроде знакомый почерк! Побежал глазами по строчкам - обыкновенное письмо с поклонами, с описанием ранения, с надеждой на близкое окончание войны. А в самом конце приписка: "Писал по просьбе вашего сына боец кавалерии Севастьян Снетков. И от меня поклон всему вашему семейству".
– Снетков? Севка!
– Знакомый, что ли?
– полюбопытствовал старик.
– Нашего эскадрона молодой боец. Вместе воевали, вместе раны лечили. Меня выписали, а он еще остался в госпитале. Но на письмо почему-то не ответил.
– Так, может, не получил твоего письма, - заметил хозяин.
– Мало ли теперь пропадает писем.
– А и верно! Мог не получить. Ждет, поди, не дождется. Надо снова написать. Парнишке-то всего годков двенадцать...
В сенях загремели чьи-то шаги, отворилась дверь.
– Связной с пакетом!
– доложил прибывший и, звякнув шпорами, взял под козырек.
Степан Викторович сломал сургучные печати, вытащил небольшую бумажку, прочитал и, передав ее комиссару, наклонился к лавке, где под шинелью спал ординарец:
– Сергей, поднимай эскадрон!
В морозной ночи тревожно запела труба, и от двора к двору понеслось басовитое: "Сед-лай!.. Сед-лай!.."
Заскрипели ворота и калитки, загомонили всадники, выезжая на деревенскую улицу и привычно занимая свое место в строю. Фыркали кони, позванивали, сталкиваясь, стремена, поскрипывали под бойцами седла.
Лихой ординарец Сергей Гаврилов, путаясь в длинной кавалерийской шинели, вел в поводу к крылечку пару заседланных коней - Бурьяна и Комиссарову Юнону. Бурьян, выгнув шею и сердито скосив глаз, норовил укусить ординарца, а тот резко поворачивал голову в серой кубанке со звездой, отмахивался:
– Дурной! Нашел тоже сахар. Я и в бане-то забыл когда мылся.
Всадники косились на ординарца.
– Слышь, Серега! Хоть намекни, - не вытерпел правофланговый первого взвода Трофим Крупеня, долговязый и нескладный, втиснутый в маленькую, не по росту, шинель.
– А не проговоришься?
– Могила!
– заверил Трофим.
Гаврилов придержал коней, понизив голос, доверительно сообщил:
– На смотр идем! До самого Буденного будто бы дошел слух, что в нашем эскадроне правофланговый первого взвода - боец редкой аккуратности и боевой выправки. Вот командующий и затребовал эскадрон в полном составе, чтобы, значит, показать всей Конной армии этого щегольского парня. Для примера.
Крупеня, размахнувшись, вытянул насмешника нагайкой через плечо. А тому, в шинели, хоть бы что: ржет, как жеребец! И кругом все ржут.
Но разом стихли голоса, когда на крылечко вышел командир в своей черной кавказской бурке, при шашке и маузере, а за ним - подтянутый, молодой, розовощекий, как гимназист, комиссар товарищ Касаткин. Ординарец мигом подал коней.
– Смир-р-на-а!
– скомандовал старшина и, дав шпоры коню, подлетел к крылечку:
– Товарищ командир, по вашему приказанию эскадрон выстроен!
Поздоровавшись, Степан Викторович тронул Бурьяна, выехал на правый фланг и поднял над головой руку.
Кони навострили уши, готовясь слушать команду, насторожились в седлах всадники.
– Эскадрон, спр-рава по тр-ри... Ры-сью... Ма-арш!
Качнулось в голове колонны зачехленное знамя. Над каждым взводом, поднятый на пике, как маленький парус, развернулся косой флажок. В такт аллюру часто задышали кони, заходили вдоль левого бедра всадников шашки.
Командир смотрит с обочины, а Трофиму Крупене хоть провались. Ему, правофланговому, ни чужим конем закрыть свою кобылку, ни самому за всадника спрятаться - весь на виду!
Сгорая от зависти, Трофим косит глазом на соседа, Ефрема Клешнева, который едет на гладком коне, в полушубке и барашковой папахе, в красных галифе с хромовыми леями.
"Гарна справа!
– восхищается Трофим.
– И сам разодет, як на ту свадьбу, и конь под им - залюбуешься. А тут... не кобыла - наказание: хоть корми, хоть не корми вислоухую, вона усе як та рыба-тарань. Под стать кобыле и обмундировка - одно до другого!"
Степан Викторович догадывается о Крупениных мыслях. Видит он, конечно, все до мелочей: и кобылу, и шинель не по росту, и портупею из пеньковой веревки, на которой подвешена Трофимова шашка. Но не смеется командир. Разве виноват Крупеня, что не досталось ему доброго коня, что не подобрать шинели на богатырский рост? Нет, не по одежке судит о бойце эскадронный, он знает ему настоящую цену. Добродушный, медлительный, с виду нескладный Трофим Крупеня так преображается в бою, что самые отчаянные рубаки только диву даются. Ведь это он, Трофим, обезоружил белогвардейского полковника и, кинув его поперек седла, примчал к штабу. "Кусается, бисов сын!
– доложил Крупеня, мешая русскую речь с украинской.
– Пришлося постегать самую малость".