Всадники
Шрифт:
Крупеня в эскадроне один из ветеранов. Многих его товарищей уже нет в строю. Лишь холмики, насыпанные саперными лопатками по обочинам дорог, напоминают, что жили когда-то на свете Михаил Обдоньев, Максим Дерюгин, Андрей Святуха, Борис Восьмернев, Федор Дроздов...
Федор... До сих пор бойцы оглядываются на тачанку и опускают глаза, словно стыдясь, словно может их в чем-то упрекнуть покойный пулеметчик.
На войне бывают минуты, в которые решается судьба многих людей. Вот в такую минуту и соскочил с саней на снег Федор Дроздов с
Зажатый с флангов, увязнувший в глубоком снегу эскадрон вырвался из лощины.
А Дроздов остался. Дерзко подпуская врага на близкое расстояние, он тщательно целился и бил без промаха, торжествуя и отчаянно ругаясь:
– Вперед, станичники! Хватайте красного пулеметчика, режьте его шкуру на подпруги... Эй, борода, подними голову! Не по заду ж мне бить из пулемета. Штанов твоих с лампасами жалко.
Рвали воздух, зловеще свистели пули. Одни рикошетили, взбивая снежные фонтанчики, другие плющились на бронированном щитке "максима" и, раскаленные, соскальзывали в снег, шипя. А Дроздов, опьяненный своей удалью, не страшился уже ни пули, ни клинка, ни самого дьявола!
Израсходовав последний в ленте патрон, он увидел, что вражеская цепь, охватившая его полукольцом, поднялась для атаки.
"Конец!" - подумал Федор и глянул в ту сторону, где скрылся за бугром эскадрон. Выждал, снял с пояса гранату, поставил на боевой взвод.
– Выкуси!
– крикнул подбегавшим казакам, валясь грудью на горячий кожух "максима".
Взрыв - и нет ни Дроздова, ни пулемета.
...Пропустив эскадрон, Степан Викторович пристроился в хвосте колонны и задумался, придерживая в поводьях Бурьяна. По всем приметам война шла к концу. Каждый боец втайне лелеял мечту, что к весне вернется домой, навалится на привычную с детства мирную и нужную работу.
Нет-нет да и заводили в эскадроне между делом разговоры о том, как вкусно пахнет поднятая лемехами земля, как любо в весенний день послушать невидимого в небе жаворонка и как это приятно - вернувшись домой насовсем, истопить баньку. Про баню говорили вдохновенно, причмокивая и жмурясь. Затевали даже споры о том, какой пар предпочтительнее. Один нахваливал водяной, если, конечно, плескать на каменку не простую воду, а ключевую. Другой советовал смоляной настой из сосновой хвои. А Крупеня утверждал, что нет нежнее квасного пара, который в большом ходу среди деревенских богатеев у них на Полтавщине.
...Притомились уже и кони на рыси. И место теперь позволяло объявить эскадрону приказ, не рискуя быть подслушанным: кругом ни жилья, ни куста одна чистая, укрытая снегом степь. Но Степан Викторович медлил, потому что не просто это и не легко - одним махом отрубить перед людьми желанную дорогу домой.
Наконец он решился. Дав шпоры Бурьяну, обогнал эскадрон, занял свое место в голове колонны и, вскинув руку, скомандовал:
–
Когда поостыли кони, командир остановил эскадрон, объяснил наконец людям, зачем их подняли среди ночи.
– Друзья! Получен приказ следовать на погрузку. Слыхали про атамана Семенова?
– Это про какого?..
– Новый, что ли, объявился? В каких же краях?
– заинтересовались бойцы.
– Не близко, - глянул исподлобья командир.
– На китайской границе...
– Во-он где!
– удивился Ефрем Клешнев.
– Аж на самой Амур-реке. А что у него за воинство, у того атамана?
– Воинство нам привычное: недобитые золотопогонники да казаки из тех, что побогаче. Словом, старые знакомые.
Посерьезнели лица бойцов.
– Да-а-а!
– вздохнул Клешнев.
– Далеконько. Там и письма с родины не вдруг дождешься.
Ребров попятил Бурьяна. И тут же привстал на стременах комиссар.
Что сказать бойцам? Какими словами объяснить горькую нужду воевать на чужбине?
Молча стоит он в стременах перед строем, выискивает подходящую вещь, чтобы взять в пример. Эскадрон ждет.
Есть! Зацепился глазами за пеньковую Крупенину портупею, перевел взгляд пониже - на шашку, свисшую до колен малорослой кобылки.
И, неожиданно рванув из ножен свою шашку, комиссар вскинул ее над головой. Юнона под ним беспокойно переступила копытами.
– Клинок - вот кто такой атаман Семенов!
– прозвенел в тишине голос Касаткина.
– Этим клинком замахнулась на нас мировая буржуазия, чтоб рассечь страну, а там уж добивать частями. Понятно?
– Куда уж понятнее!
– за всех ответил Клешнев.
– А только и у нас в ножнах не деревяшки против того клинка. Верно, Трофим? Хотелось отведать хваленого твоего квасного парку, да атаман порастворял в банях двери, и дует в них ветер-сквозняк.
– Затворимо!
– прогудел Крупеня.
– Пару поддадим тому бисову атаману - чертям буде жарко. Так я кажу, хлопцы?
– Так, Трофим!
– Истинная правда!
К разъезду подошли уже засветло. У пустынной платформы стоял поданный эшелон - десятка четыре промороженных, густо исписанных мелом товарных вагонов. Некоторые были пробиты пулями, на других сорваны люки или не хватало дверей. Степан Викторович в сопровождении Гаврилова проехал на Бурьяне по гулкой деревянной платформе, осмотрел вагоны.
– Рисуй!
– приказал ординарцу.
Тот соскочил с коня, начал расписывать вагоны мелом по указанию командира: под кухню, под санчасть, под людской состав, под конский.
Спешенные кавалеристы забегали вдоль эшелона. Откатывали двери, выкидывали из теплушек снег и всякий хлам.
Пока прибирались, пока заводили в вагоны коней и грузили фураж, у кашевара поспел в полевой кухне обед. Щурясь от пара, он сосредоточенно вымешивал в котле просяную кашу и лениво отругивался через плечо от наседавшего из-за спины Сергея Гаврилова: