Всадники
Шрифт:
— Что тебе нужно? — спросила она его.
Похоже, что Мокки не понял ее вопроса. Он тупо пялился на царапины и багровые синяки оставленные зубами и руками Уроса на коже Серех, на ее лице и губах.
— Это был Урос, — сказала кочевница и горделиво вздернула голову.
— Я знаю, — ответил Мокки. — Я слышал…
— Чего же ты от меня хочешь? — повторила Серех
— Хочу уйти вместе с тобой, — ответил Мокки, глядя на нее исподлобья.
Серех решила просто пройти мимо него, ничего не говоря. Мокки схватил ее за край рукава, но тот порвался
— Послушай меня, именем пророка. Я буду работать… и теперь у нас есть Джехол. Мы можем делать с ним все, что ты сочтешь нужным.
Серех ничего на это не ответила. Но у Мокки появилась маленькая надежда. Серех потерла пальцами лоб, как бы раздумывая, и ее лицо преобразилось, измененное вдохновенной алчностью.
«Я заставлю его продать коня, возьму все деньги и исчезну в ту же ночь», — решила кочевница.
Мокки боялся пошевелиться. Ему казалось, что сердце выпрыгнет из груди.
В наступившей тишине до них двоих донеслись слова той песни, что тихонько напевал конюх у глиняной стены.
Только лишь тени скал миновав, Вынес он мудрый свой приговор, Пусть Аллах защищает тебя Урос, лучший из всех чавандоз.Серех решительно подняла голову. Ее лоб вновь был чист и безмятежен.
Старик конюх замолчал.
— Ты возьмешь меня с собой? — опять спросил ее Мокки, и в голосе у него зазвучало отчаянье.
— Прости, но я не могу, — ответила Серех мягко.
Это больше не была прежняя Серех, маленькая и коварная кочевница, склонная к воровству. Теперь она сама себе казалось совершенно другим человеком, уверенной, гордой, преображенной женщиной. Той, которая делила постель с героем, о котором слагают баллады, человеком, который уже стал легендой.
«Кто знает, может быть я рожу от него ребенка? — радостно екнуло сердце Серех и она дотронулась рукой до живота. — Обязательно рожу! Как может теперь такая женщина как я, жить рядом с каким-то отрепьем или опозорившим себя бродягой? Кто знает, что будет дальше? Если я разочарую его, он никогда не простит меня больше и уж тогда я, без сомнения, вернусь ко всем ужасам прошлого».
Мокки не мог понять, что за странная сила так изменила ее. Да и сама она этого не знала. Но когда он взглянул в ее чистое и гладкое лицо, у него задрожали колени, и он сам отошел в сторону. Серех прошла мимо него неторопливым шагом и, наконец, скрылась за кустами и деревьями окрашенными во все цвета осени.
А Мокки побрел в противоположную сторону. Просто так. Без всякой цели.
Урос приподнялся на постели. Эта тихая мелодия, что доносится откуда-то снаружи юрты — разве он не знает ее? В таком ритме поют баллады о героях степи, прославляя подвиги великих и их приключения. Но как туда попало его имя? Он прислушался.
НадПевец замолчал, вероятно, сочиняя следующий куплет. Теперь эта песнь очень скоро разойдется по свету. Рассказчики историй и путешествующие поэты понесут ее от базара к базару, от чайханы к чайхане, и совсем скоро эти строчки будут напевать всадники во всех трех провинциях, и вожди, ведущие свои караваны на юг.
Слава, которой он так страстно желал, теперь всегда будет рядом с ним.
Слава искалеченного мертвеца…
В юрту вошел Рахим и сообщил Уросу, что Турсен ждет его под деревьями на берегу реки.
— Приведи мою лошадь, — приказал ему Урос.
На мягкой траве, в тени деревьев, два саиса уже расстелили толстые ковры, а сейчас расставляли посередине еду и посуду для чая. Урос поприветствовал отца и сел напротив.
— Ты получил костыли? — спросил его Турсен.
Урос кивнул.
— Ты испробовал их?
— Да, — ответил Урос.
— Подходят они тебе?
— Идеально.
— Почему же ты тогда не пришел на них?
— С какой стати я должен… — буркнул Урос в ответ.
Ответ был, — по отношению к отцу, — оскорбительным. Турсен минуту молчал. Он знал, что такой подарок огорчит сына, но ему хотелось, чтобы он как можно быстрее свыкся со своим новым положением.
— Я и не знал, — чуть оскорблено произнес Турсен, проводя руками по бороде, — что хорошее воспитание моего сына и его уважение к другим, так сильно зависит от его ноги.
Урос молчал. Турсен протянул руку к блюду с бараниной и ярко-желтым рисом, подкрашенным шафраном, и съел несколько пригоршней.
— Разве ты не узнал эти костыли? — сказал он затем. — Это мои собственные.
— Правда? — удивился Урос. — Те самые…
— Да, те же самые, на которых я ходил, когда у меня треснуло правое колено, и было сломано левое бедро.
И Урос вспомнил, как более тридцати лет тому назад, его отец, на самом пике своей славы, передвигался на костылях от двора ко двору, от конюшни к конюшне и по всему базару Даулад Абаза.
— Но все же… Это было лишь временно и вынужденно, — сказал он наконец.
— Кто мог тогда это знать? — резонно возразил Турсен. — Неужели я потерял с того времени свое лицо?
— Напротив, — неохотно согласился Урос. Турсен был прав, и все же…
— Конечно… в старости такие вещи переносятся легче, — дополнил он.
Турсен вздрогнул от обиды и твердо взглянул в лицо сына своими желтыми глазами:
— Тогда я был моложе, чем ты сейчас!
Урос задумался. Посчитал года. Невероятно, но это было правдой.