Всадники

Кессель Жозеф

— Никто не должен появляться перед судьей в таком неподобающем виде. Вымойся, позови цирюльника, побрейся и смени одежду. Лишь затем я выслушаю тебя под крышей моего дома.

Он подозвал Таганбая и приказал:

— Закройте этих двоих поблизости и хорошо охраняйте.

Почти против воли Турсен посмотрел на Уроса еще раз. И только теперь увидел, что случилось с его ногой. Он захотел крикнуть, спросить его, но было поздно: Урос уже скакал по направлению к баням.

Глава конюхов и несколько крепких мужчин ввели Мокки

и Серех в один из подвалов, который служил складом для уздечек и сбруй. Дверь за ними закрылась. Ключ несколько раз скрипнул, проворачиваясь в ржавом замке, после чего только тонкие лучи солнца слабо освещали помещение, проникая сквозь подвальный люк. Сильно пахло кожами.

Серех схватила Мокки за плечо и закричала:

— Они будут держать нас в этой дыре, как в тюрьме?

— Это не продлится долго, — ответил Мокки тихо. — Турсен решает и судит быстро.

— Он прикажет убить нас, — от страха застучала зубами Серех. — Какой страшный, беспощадный старик!

— Он справедлив, — слабо возразил Мокки.

— Кто-то идет сюда, кто-то идет…

Вошел глава конюхов и, облокотившись о дверь, поставил на землю большой кувшин, а на него положил пару лепешек.

— Я делаю это не по приказу, — сказал он Мокки, — а из уважения к памяти Байтаса, твоего отца. Он был напарником моих юных лет.

— О, Аккул, Аллах воздаст тебе за твою доброту, — ответил ему Мокки смущенно.

— Урос… В том, в чем он тебя обвиняет… Это правда? — поколебавшись, все же спросил конюх. — Как же это могло случиться?

Мокки уронил голову на грудь и пробормотал:

— Злой демон завладел моим сердцем…

Аккул вздохнул и хотел было выйти, но Серех бросилась к нему наперерез, упала на колени, схватила его за руки и, целуя их, запричитала:

— Умоляю тебя, передай высокочтимому судье, что на мне нет никакой вины. Только один Мокки виноват во всем! Я бедная, слабая женщина, простая служанка. Как я могла? И еще скажи ему…

Аккул оттолкнул ее от себя ногой и с грохотом закрыл дверь.

— Не бойся. Я возьму всю вину на себя, — сказал ей Мокки.

— Очень надеюсь на это! — воскликнула та. — А в чем меня можно обвинить? Яд? Его давно впитала земля! Собаки? Они напали на него сами, привлеченные вонью его раны.

Мокки уселся на прохладный земляной пол, и вжал голову в плечи.

— Ты один во всем виноват! — продолжала Серех, голосом острым, как нож. — Ты все время сомневался… все время чего-то ждал! Каждый раз мне приходилось тебя ободрять, подталкивать! Да если бы я была мужчиной, то давным-давно была бы уже далеко отсюда, свободная, богатая и независимая ни от кого! И что же, что я получила вместо этого?..

Серех в отчаянии ударила ладонями по разорванной юбке, выбила из нее облако пыли, затем быстро провела дрожащей рукой по своему забрызганному грязью лицу, топнула ногой и яростно плюнула в сторону Мокки. Казалось, что тот этого и не заметил. Взяв кувшин и лепешки, она отошла от саиса как можно дальше и, усевшись на землю поудобней, принялась жадно есть и пить.

Вокруг

дома Турсена текли десятки маленьких ручьев и каналов, орошающих имение Осман бея. Сам Турсен сидел на топчане, который он придвинул поближе к окну и уговаривал себя ждать терпеливо. Вновь и вновь он задавал себе беспокойный вопрос: Что же такого могло произойти, почему Урос вернулся из своего путешествия в таком убогом, несчастном обличии? И как это возможно, чтобы Мокки, верный саис и добродушный человек, превратился в бессердечного убийцу? Он снова выглядывал из окна, смотрел вослед струящейся воде в соседнем канале, на осенние деревья, которые застенчиво шелестели под порывами утреннего ветра, и умолял себя подождать еще.

Когда до него донесся приближающийся звук копыт, идущий от аллеи, он мгновенно отпрянул от окна и вжался в стену так, чтобы, продолжая наблюдать, не быть замеченным снаружи. Мимо проехал Урос на Джехоле, два молодых чавандоза на лошадях сопровождали его. Все трое остановились перед воротами. Урос был аккуратно выбрит и чист, в великолепном шелковом чапане и новом тюрбане. Вычищенная шкура его коня сияла на солнце.

Урос соскочил с коня без чьей-либо помощи, но оба чавандоза опередили его и тут же встали по сторонам, чтобы его поддержать. В два прыжка он достиг стены из желтой глины, миновал ее и скрылся в глубине дома.

Турсен представил себе, сколько сил понадобится Уросу, чтобы добраться до галереи почетных гостей, пропрыгать ее до конца, а потом сесть, — и горько покачал головой. Он поступил правильно, решив прийти туда позже, чтобы Урос мог не стыдиться своих первых, неверных движений.

Деревянные арки галереи огибали внутренний двор, посередине которого был небольшой фонтан, а вокруг этой журчащей воды росли кусты растений с темно-фиолетовыми, ароматными листьями и мельчайшими белыми цветами, собранными в плотные кисточки-метелки.

У стен, на полу, застеленном коврами, лежали курпачи. Подушки, вышитые яркими нитками, были разбросаны на них живописными горками.

Когда Турсен вошел в галерею, Урос уже сидел, прислонившись к стене, скрестив ноги так, чтобы его левая, искалеченная, была прикрыта другой.

Турсен сел напротив, облокотившись на подушки. Вошел Рахим с большим подносом, на котором стоял чайник, блюдца с белым сыром, сладостями и миндальным печеньем. Поставив поднос между мужчинами, Рахим наполнил им пиалы свежим чаем и снова вышел. Урос и Турсен пили и ели в молчании.

Исподтишка бросая взгляды на сына, старый человек наблюдал за его выверенными, такими знакомыми движениями, и вновь его сердце наполнила та же самая нежность и тревога, что и утром. Как же сильно он похудел, какой же он бледный!

«Урос, мой сын… — думал старик с любовью, в которой были и радость и боль, — мой сын…»

Солнце стояло высоко в небе. Тени от крыльев степных орлов и соколов заскользили по земле причудливыми спиралями.

Неожиданно Урос нарушил молчание:

— Там, на юге, они летают над землей низко-низко… Там, в горах, над кладбищем кочевников…